Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

После стычки в продуктовом магазине Red Apple между его владельцем-корейцем Бонг Ок Джангом и покупательницей-гаитянкой Гизелейн Фелиссент (одни говорили, что Джанг избил ее, другие утверждали, что ничего подобного не было) возле магазина собралась разъяренная толпа чернокожих карибцев. Один напуганный сотрудник-кореец бросился на противоположную сторону улицы, в другой корейский магазин Church Fruits. Через два дня начался официальный бойкот обоих магазинов.

Для Сонни Карсона – представителя объявившей бойкот стороны, как и для многих других, американцы корейского происхождения были новыми евреями. Карсон сказал профессору Клэр Джин Ким: «Бойкот не был направлен против самих корейцев. Его цель – повлиять на поведение людей, приходящих в наше общество и пользующихся благами, предоставленными им системой, чтобы открыть лавку и начать обдирать нас. Чем эти оборванцы, собственно, и занимались всю жизнь до того, как сюда заявились» [47].

Правда же была куда более сложной. Во многих случаях американцы корейского происхождения выкупали или арендовали имущество американских евреев или американских итальянцев, которые затем становились их оптовыми поставщиками. Американские корейцы часто жаловались, что эти белые устанавливали для них дискриминационные цены и относились к ним по-расистски. Споры иногда доходили до физического столкновения, и корейцы объявляли бойкоты белым оптовикам [48].

Бойкот во Флэтбуше продолжался восемь месяцев, с зимних морозов до летней жары, отношения корейцев и афроамериканцев были натянутыми; об их коалиции не могло быть и речи. В августе следующего года в Краун-Хайтсе отношения между чернокожими и евреями накалились до предела: вспыхнули двухдневные беспорядки, вызванные наездом на чернокожего мальчика со стороны еврея из Любавича и последующим убийством ученого хасида группой черных подростков.

Три года, в течение которых Дэвид Динкинс занимал пост мэра, прошли. В обществе ничего не изменилось. А мечты о равенстве и братстве и породивший их идеализм 1960-х разбились вдребезги.

PUBLIC ENEMY НАНОСЯТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Public Enemy готовили свое возвращение. Первого августа – в день рождения Чака и Гриффа – после нескольких недель затишья Чак выпустил пресс-релиз, в котором объявил, что группа вернулась к работе. Новым «министром информации» стал Джеймс Норман, а Грифф занял пост «верховного союзного начальника по связям с общественностью».

«Шоу должно продолжаться. Приготовьтесь к 1990 году. Мы по-прежнему выступаем за черных, за черную культуру и за человеческую расу. Все вопросы, пожалуйста, направляйте Экслу Роузу», – говорилось в пресс-релизе.

Хэнк и Билл готовились запустить лейбл SOUL. К осени Грифф, всё еще бывший источником напряжения, заключил контракт со звукозаписывающей компанией Лютера Кэмпбелла Luke Records и покинул группу. Чак, Флэв, Кит и Эрик затаились, чтобы начать работу над новым альбомом Public Enemy.

Но споры не утихали. Все слова Чака теперь находились под пристальным вниманием. Его следующий сингл Welcome to the Terrordome не разочаровал публику. Terrordome возрождал звук 1989 года, однако не такой, каким его представлял себе Чак в Fight the Power, а такой, каким он и был на самом деле – полным уклончивости и слепой ярости.

В частности, двух строчек: «Сказал раввину сдрыснуть с ковра»[194] и «Распятие – не вымысел, я, нареченный избранный, оцепенел, ведь приносил извинения всем подряд и всё равно меня распяли, как Христа»[195] – оказалось достаточно, чтобы вынудить Организацию по защите евреев и Антидиффамационную лигу возобновить призывы к бойкоту группы. Даже раввин Абрахам Купер из Центра Симона Визенталя, который однажды провел для Чака экскурсию по музею Холокоста, не понимал, что на того нашло.

New York Post посвятила бойкоту свой центральный материал: «Евреи должны сделать так, чтобы их отношение к этому уродливому развитию событий читалось четко и безошибочно: они должны бойкотировать Public Enemy. Черным и другим противникам расизма, не присоединившимся к бойкоту, не стоит ожидать симпатий и финансовой поддержки от евреев, на которых они привыкли полагаться» [49]. Public Enemy, казалось, теперь имели достаточно веса, чтобы таблоиды выносили им приговор. В каком-то смысле это было показателем того, как далеко культурные радикалы продвинулись всего за несколько лет. Чак, назвавший своих недоброжелателей «параноиками», защищал свои тексты в The Washington Post: «„Приносил извинения всем подряд“ – я вышел и извинился, но „всё равно меня распяли, как Христа“. Это не означает, что еврейская община пыталась меня распять, – это делали медиа и поднявшийся хайп. Я не сравниваю себя с Иисусом» [50].

Споры затмили тот факт, что Terrordome содержал самые исповедальные строки из когда-либо написанных Чаком. Он рассказывал историю группы, а во втором и третьем куплетах возражал своим обвинителям. Внимание публики привлекли якобы антисемитские строки в середине трека, однако бо́льшая часть первого куплета, казалось, была адресована его собственной крю, возможно даже конкретно Гриффу, Хэнку и Биллу Стефни:

Теперь я не могу защитить принесший выгоду дефект,

Сделать записи чек

И считать, что преднамеренное крушение

Обыгрывается, как некий интеллект.

Сделал призыв и принял падение,

Нарушил законы,

И нет моей вины, что происходит разделение,

Все свои годы честен и прям[196].

В начале последнего куплета он зачитывал: «Обвинять других, когда разрушаешь себя, – это слабость»[197]. Последние строчки песни были посвящены убийству Юсуфа Хокинса и беспорядкам в День труда на ежегодном фестивале черных греков[198] в городе Вирджиния-Бич, где тысячи людей демонстративно скандировали: «Борись с властью!» Чак заявлял: этот рэп обладал силой, способной объединять людей и заставить их противостоять политике, поскольку он совершал революцию в сознании людей. «Двигайтесь командой, никогда не двигайтесь по одному, – заключал Чак, – добро пожаловать в Террордом»[199].

Тем не менее Чак отрицает, что некоторые реплики в Terrordome относились к его собственной крю. Возможно, именно потому, что он изо всех сил старался сохранить дружеские отношения со всеми участниками крю и загладить все конфликтные ситуации в прошлом и теперь не хотел отказываться от этого. Вместо этого он говорит: «Это было адресовано всем. Это была моя песня, которая провозглашала: „Оставьте меня, на хрен, в покое!“ Именно с этой песней я взял на себя руководство. Реально. Теперь будет так, нравится это кому-то или нет».

ПОСЛЕДНИЙ ПАНЧ

Гарри Аллен занял должность агента по рекламе. Насупив брови, вооружившись программой для рассылки факсов на Macintosh и обложившись стопками папок и книжек, он немедленно принялся за работу. Взяв пример с консервативного фонда «Наследие», он использовал еженедельные факсы, чтобы нанести ответный удар тем, кто нападал на группу, и вернуть дискуссию вокруг Public Enemy в русло рассуждений о расе и расизме.

Гарри шокировал белых критиков, приложив к промокассетам с новым альбомом фотокопии Теории цветного противостояния и расизма (Cress Theory of Color Confrontation and Racism) Фрэнсис Кресс-Велсинг – афроцентристского трактата двадцатилетней давности, который переживал вторую волну популярности в черных общинах. Кресс-Велсинг считала, что причиной белого превосходства является дефицит меланина у белых. Она утверждала, что их невроз был страхом сокращающегося меньшинства и именно этот страх и привел белых к созданию системы расового угнетения.

Белые критики были озадачены. Неужели эти ребята действительно верят в эту чепуху? Они что, хотят нарваться на очередной бой, как это было с Гриффом? Гарри и Чак увиливали от ответа. «Слово „сверхупрощение“ вам что-нибудь говорит?» – отшутился Гарри в письме к критикам [51].

Альбом назывался Fear of a Black Planet[200]. Хорошо это или плохо, но мир шел к тому, чтобы покориться хип-хопу.

(14) Убийцы культуры

География, поколение и гангста-рэп

Мы хотим «стихов, что убивают»,

Стихов-убийц, стихов, что стреляют

Из пушек. Стихов, что дерутся с копами в закоулках,

Забирают их оружие и оставляют убитыми.

– Амири Барака

Они стреляли пулями, которые проливали реки крови и несли смерть. Смерть. С семи лет Джонатан видел Джорджа лишь в тюрьме в разрешенные для визитов часы. Он видел, как его брат живет с осознанием реальности