Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

день могут обрести значение, они приобретают куда большую сущность. Учитывая тот факт, что, что возможно, с началом войны найти работу в Калифорнии будет гораздо труднее, не считаешь ли ты нужным сократить наши расходы, что представляется совершенно необходимым? Нет никакой особой необходимости содержать меня здесь; в Монтгомери я бы очень пригодилась, помимо того, что была бы там счастлива, а содержать два хозяйства гораздо проще, чем три. Между прочим, еще два года назад ты обещал занятья моим возвращением домой. Время идет, как ты, возможно, заметил, а у меня все еще нет никакого социального статуса, кроме статуса обузы.

Я играю в теннис, пишу картины и хожу в кино. Иногда случаются вечеринки. На прошлой неделе больница провела очень занимательный фестиваль народного танца, а еще, как тебе известно, мы лазаем по горам и предаемся размышлениям. Это очень славное место; не думай, будто я неблагодарна, когда столь настоятельно прошу тебя вспомнить, как долго я обрекала себя на соблюдение самого строгого из режимов: медицинского надзора; а еще вспомни, что жизнь это не нескончаемый запас усилий, не имеющих цели глубже, чем смягчение текущих обстоятельств.

Я также в высшей степени благодарна Финни за их благодеяния по отношению к Скотти. Ее вечеринка действительно отменилась? Она казалась очень сдержанной и смирялась с любыми ограничениями, которые приходилось вводить, когда она была здесь. Она действительно очень рассудительна и похвально философски относится к необходимости приспосабливаться к самым неблагоприятным обстоятельствам.

Прежде я уже предлагала тебе, что если забыть о твоей нынешней работе в Голливуде, этот уголок мира куда более приспособлен для оздоровления; кроме того, здесь дешевле. Почему бы тебе снова не подумать об этом?

Помимо советов, никакой другой помощи я предложить не могу —

Сейчас в Эшвилле выставлен кукольный дом Коллин Мур[273]. Я помню ужасно гнетущий вечер, когда мы сидели вокруг ее дома, а люди сдерживали оскорбления, пока не выяснили друг с другом, что им там не по душе. Это, несомненно, было бы интересное воспоминание, если бы я не забыла все, кроме атмосферы домашнего детектива, витающей над сборищем.

Преданная

Зельда

250. Скотту

[Осень 1939]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дорогой Д. О:

То дождь, то мокрый снег; и это действительно самое зловредное время, какое только возможно себе представить. Холмы погрузились в космическое уныние, а долины затоплены угрюмыми и бесцельными лужами.

Впрочем, магазины цветут и привлекают к себе внимание весенней яркостью и новыми ожиданиями. Аптеки все так же пахнут шоколадом, благоухают всеми сортами мыла и разлитыми в бутылки чудесами. Город насыщен тайными свиданиями: я всегда думаю о тебе, когда жду автобус у «Фатерса» или обхожу «Экертс» перед кино – или даже после фильма, устраивая таким образом оргию.

«Горбун из Нотр-Дама»[274] это самое восхитительное сочетание музыки, действия и диалогов, которое я когда-либо видела. Игра актеров гораздо убедительнее, чем обычно, а оркестровка не ограничивается музыкой, но охватывает все представление.

Больше, кажется, никаких новостей; некоторые полагают это преимуществом, для меня же это бедствие. Что ж, во всяком случае мы в лучшем положении, чем финны + русские[275].

Я не могу понять, что с твоими рассказами. Направление, которое ты основал, и мода, которой дал начало, по-прежнему являются предметом для подражания слишком многих людей, чтобы твоя работа потеряла свою актуальность; и нет сомнения, что темп времени принесет тебе определенный успех.

Может, стоит попробовать снова обратиться к Гарольду Оберу? Мне это кажется самым разумным способом справиться с ситуацией: Обер гораздо лучше любого другого знает, как обращаться с твоей работой.

Преданная

Зельда

Питер Лиддл может оказаться счастливым псевдонимом.[276]

251. Зельде

[Осень 1939]

Рукопись (черновик), 9 стр.[277]

[Энсино, Калифорния]

Дражайшая Зельда:

Сейчас два часа ночи. Я спал с десяти. Весь день я работал над романом, за который издатели журнала согласились дать мне аванс, если им понравятся первые двенадцать тысяч слов. Это кажется выходом из создавшегося положения, и я вкладываю в него все, что у меня осталось. В двенадцать пришла почта, но я отложил некоторые письма нераспечатанными, как делаю уже неделю – письма с тихими оскорблениями от твоей семьи.

Я не слишком здоров – одно легкое уже совсем отказало, и я сломал два пальца на руке, которой пишу это письмо, когда в прошлую субботу попытался приподнять прикроватную тумбочку. Но это, разумеется, по секрету, потому что если в журнале узнают о моем нездоровье, они откажутся помогать мне в работе над романом. Мне важен роман, а остальное меня не особенно беспокоит. Утверждение, будто билет до Монтгомери за пятьдесят долларов каким-то образом обеспечит тебе вечное душевное здоровье, я оспаривать не собираюсь. Я не буду даже обсуждать это с доктором Кэрроллом – если он считает, что так нужно, Бог тебе в помощь. Я думаю, что до Рождества – если я смогу обрести немного покоя – ты сможешь надолго съездить на юг (в Монтгомери) под присмотром. Но совсем другая история, слишком мрачная: что бы делала ты – потому что если ты едешь сама по себе, я полностью отстраняюсь – с красками, развлечениями или шмотками? Скотти пришлось бы работать + какое-то время она не смогла бы посылать тебе слишком много. Я бы очень тихо лежал здесь в могиле, но, полагаю, меня будет преследовать твой призрак, бродящий в лохмотьях по улицам Монтгомери в качестве последней из Сейров и сопровождаемый оравой уличных мальчишек.

Некому будет помочь – даже Ньюман в чрезвычайной ситуации спрячется за юбку своей жены. Просто ужасная смерть заживо.

Ибо, Зельда, если бы ты была способна хоть что-то организовать, ты бы так и сделала. Чего бы я только не отдал за право на свободное время – ты хоть помнишь, когда оно у меня было? Быть здоровым, иметь хороший уход, купленные для меня карандаш + бумагу, не думать о налогах и страховках, о здоровье других людей и воспитании ребенка. Как бы я хотел проснуться однажды утром и сказать: сегодня никаких забот, никаких долгов? Никаких кредиторов, никакой интеллектуальной проституции, ничего между мной и моим холстом, кроме собственной руки – причем здоровой, не сломанной – мизинец блуждает по этой странице. На этот раз я тебя не жалею – я тебе завидую. И я бесконечно больше сожалею о своем угасающем таланте, которому, по твоим словам, поможет «твое освобождение». Это равносильно тому великому покою, который я бы обрел, если бы Скотти захотела бы внести свой вклад в семейный бюджет, устроившись на сталелитейный завод или в публичный дом.

Ты иногда просто прелесть – я и этим похвастаться не могу, – но, к сожалению, ты не подаешь никаких признаков того, что способна на что-то большее. А быть просто прелестью недостаточно. Тебе необходима энергия, чтобы продавать свои картины – я не могу вечно отыскивать тебе Кэрри Россов – и жить литературной жизнью вне моей. И откуда