Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

А потом я на них посмотрел, и клинья сами полезли в мозг, перестраиваясь в слова. Не глазами читал, а чем-то за глазами, и это что-то заскрипело от нагрузки.

Из носа потекло. Чуть-чуть, тёплой ниткой на верхнюю губу. Я вытер тыльной стороной ладони. Кассирские издержки, бывает.

Список был дикий.

«Что-то, что хрустит, как кости врагов под колесницей».

«Запах утра, в которое не хочется просыпаться».

«Мерзкая сладость, скрывающая яд».

«Ну не знаю… Такого вот хочу и вот такого, ну ты понял. И чтобы с запахом клубнички. Подбери на своё усмотрение, у меня нет времени».

«Соль из-под порога. Восемь мер».

«Серебряные иглы. Много».

Глава 19

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ

На иглах я споткнулся. Перед глазами встала колба в клубе «Полночь», ледяное сердце, иголки в нём, натянутые нитки. Зачем семи сёстрам иглы? Что они собираются шить?

Спрашивать я не стал. Кассир, а не следователь. Списочек такой, будто клиентки беременны и под жестким действием гормонов и сами не знают, чего хотят. Странно, что солёных огурчиков не заказали. Но похрен.

Сейчас что-нибудь сообразим.

— Работаем, — сказал я вслух, в основном себе.

«Хрустит, как кости под колесницей» ушло в чек сухариками «Холодец и хрен» из Нижнего ящика. «Запах утра, в которое не хочется просыпаться» закрыл блок самых дешёвых сигарет с полки у пола, тех, что пахнут пепельницей ещё до вскрытия. Под «Мерзкую сладость, скрывающую яд» отлично подошли эклеры с истёкшим сроком, которые я вторую неделю боялся списывать. Потому что они, кажется, смотрели на меня из холодильника.

Клубничку я решил трактовать как жвачку, ароматизатор для машины и мыло в цветной обёртке. На своё усмотрение так на своё усмотрение.

И это был далеко не весь список. Список личных пожеланий закончился, далее пошли покупки мелким шрифтом.

Соль, табак, спирт-абсолют, «Полночь Вавилона» три блока, уголь для розжига с пометкой «не горит, но греет». Нижний ящик пустел на глазах. Пару раз пришлось его выгребать до дна и бежать на склад.

И вот на складе я остановился.

Двадцать один шаг. Я мерил это помещение, как и зал, от двери до сетки подъёмника, двадцать один. Потом стало двадцать три. Теперь шагов было аж тридцать и никакого спора.

Просто дальше, за поддонами, в темноте стояли новые стеллажи. Три ряда, которых там отродясь не было, и на них коробки с чужой маркировкой, и от них тянуло тиной и холодом сильнее, чем от шахты.

Магазин расширился под Чёрную Пятницу, как расширяется желудок перед праздничным столом.

Я взял с ближайшего стеллажа коробку с иглами, серебряными, в вощёной бумаге, и ушёл, не оглядываясь на новые ряды. Разберусь при инвентарке. Или не разберусь.

Грузил я в телегу через порог, не выходя за открытую дверь. Швейцар не шевелился, только стеклянные глаза чуть поблёскивали от огней вывески. Коробки ложились ровно, я их ещё и стянул стрейч-плёнкой из хламовника, чтобы не рассыпались по дороге.

Пока я бегал, в зале началось своё представление.

Шамхат встала со своего трона из ящиков и подошла к стеллажу. К банке.

— Что это у тебя? — спросила она через плечо, когда я вынырнул из склада с очередной коробкой.

— Декор с функцией голосового помощника, — ответил я, не сбавляя шага.

— Э! — булькнуло из банки. — Сам ты декор. Слышь, красавица, ты чё такая высокая? Тебя в хрущёвку не пустят, потолок пробьёшь.

Она наклонилась к банке. Зрачки нашли Толика, поискали пульс и, как и в случае с гостем, не нашли, но тут не расстроились, а заинтересовались.

— Оно разговаривает.

— Не только. Ещё и пить просит.

— Я не оно, я Толик. — Лицо в рассоле прижалось к стеклу, расплющив нос. — А ты чё в платке? Стесняешься? Не надо стесняться, если там зубы, то мне зубастые женщины нравятся, у меня у самого вон, видала?

Он показал зубы. Острые, как у пираньи. Шамхат смотрела на них с тем же выражением, с каким я смотрел на её декольте: смесь ужаса и профессионального любопытства.

— Прелесть, — сказала она наконец. — Говорящая закуска. Мальчик, он твой?

— Он на балансе. Списать не могу, продать не могу, только хранить.

— Я не закуска! — возмутился Толик, и банка звякнула по полке. — Я, между прочим, тебе тут комплименты делаю, а ты… Слышь, а у тебя подруги есть? Такие же высокие? Мне бы подруга не помешала.

— Шесть сестёр, — сказала Шамхат. — Все высокие.

— Заметано.

Она выпрямилась и вернулась к ящикам, но, пока шла, я слышал под платком что-то, похожее на смех.

Последняя коробка легла в телегу. Я вернулся за прилавок и пробил итог.

На Терминале сумма вылезла такая, что я пересчитал разряды дважды. Пятнадцать процентов от неё превращались в… в даже страшно говорить во что.

— Картой, — сказала она и протянула мне не карту, а пластину.

Чёрная, тяжёлая, как кафельная плитка, но гладкая, будто отполированное стекло. Обсидиан. По нему бежали золотые жилки, тонкие, как трещинки, и складывались в цифры, которые я не успевал прочесть, они уже перестраивались в другие.

Я приложил её к терминалу, к обычному пластиковому терминалу для банковских карт, который стоит у нас для бабулек с пенсией.

Пищать он не стал. Вместо привычного «пи-и-ип» изнутри пошёл низкий металлический звук, протяжный, вибрирующий, и я не сразу понял, на что он похож. Потом понял.

Терминал мурлыкал. Как кот на батарее, только из железа, и с таким явным, почти неприличным удовольствием, что я убрал руку с корпуса.

Чек полез из щели медленно. Бумага была наша, кассовая, серая, но буквы на ней выдавились золотым тиснением, как на дорогом меню.

Шамхат взяла чек двумя пальцами, встала, дошла до порога и положила его поверх коробок. Швейцар ожил без единого звука. Развернул тележку, металл скрипнул по бетону, и он покатил её в красный дождь, той же ровной поступью, с каким пришёл. Через десять метров его не стало видно.

— Он донесёт, — сказала она. — Всегда доносит. Это единственное, что у него осталось.

Она села обратно на ящики и расправила юбку.

— А я, пожалуй, прогощу до утра, мальчик. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Знаешь, мужчина, у которого при виде меня в голове одни налоги… Такое надо изучать.

— Смотрите, — сказал я. — Только от прилавка не отвлекайте, у меня выработка.

Она рассмеялась снова, и бутылки снова зазвенели.

А потом я услышал шум.

Не дребезг тележки и не дождь. Что-то