Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Голова его повернулась на такой угол, куда шея живого человека обычно не поворачивается.

— Дышит. Ровно, глубоко. Как спит и снов не видит. И сердце… — Он прикрыл глаза, сначала левый, потом правый. — Бьется медленно. Чьё оно, Денис?

— Холодильник? — предложил я хрипло.

— У холодильника сердца нет. — Он произнёс это с лёгкой обидой, как учитель, которому ученик подсунул глупый ответ. — И это не из наших. Совсем не из наших.

Пару секунд он стоял неподвижно и слушал. Я тоже слушал. Гул витрин, щёлканье остывающей кофемашины, тихий вой Коти из-под нижней полки, где рыжий вжался в бетон. Больше ничего.

— Пожалуй, я поторопился, — сказал он наконец. — Ещё не время.

Он развернулся к двери, и ноги прошлёпали по линолеуму. Сам отодвинул засовы, а ручку он взял так буднично, словно выходил покурить.

С улицы дохнуло красной моросью и мокрой листвой.

На пороге Клиент обернулся. Правый глаз смотрел на меня. Левый слегка уехал к переносице.

— Удачи, Денис. Следующая наша встреча… будет интереснее.

— Не надо интереснее, — выдавил я из-за прилавка. — Мне и так… кхе… нормально было.

Сухой смешок прошелестел под козырьком. Гость шагнул за порог, повернулся к улице и… уткнулся носом прямо в чей-то бюст.

В буквальном смысле. Его лицо оказалось точно на уровне декольте, обшитого чем-то мелко блестящим.

Бюст принадлежал женщине. Точнее, Женщине, вот так, с большой буквы, потому что обычные слова к ней не липли. Она могла занять весь дверной проём, и ещё оставалось впечатление, что проём ей будет маловат.

Я видел ее полностью только потому, что лежал на полу.

Платье цвета тёмного вина стекало по ней складками, которые двигались чуть медленнее, чем положено ткани. Над головой раскрылся зонт, чёрный, с бахромой и костяной ручкой. Нижнюю половину лица закрывал шёлковый платок, полупрозрачный, но ровно настолько, чтобы ничего под ним не разобрать.

А глаза сегодня были фиолетовые. С золотыми крапинками, которые двигались, как рыбки в аквариуме.

Я узнал её не сразу, потому что мозг после удушья соображал через одно. А потом узнал и понял, что радоваться рано.

Гипнотизёрша. Та самая, из первой недели. Та, что смотрела сквозь бронестекло, и не мог отвести от нее взгляда, иначе нарушил бы Временное правило. Я тогда сунул ей пачку «Полночи Вавилона» за свой счёт, лишь бы отвела взгляд.

Зрачки у неё пульсировали. Раньше они пульсировали в такт моему сердцу, я это помнил слишком хорошо.

Сейчас они дёрнулись, словно поискали ритм в существе перед собой, не нашли и замерли в лёгком недоумении.

Гость был выше меня на голову. Рядом с ней он выглядел как подросток, забредший на взрослую вечеринку. Босой, тощий, зеленовато-бледный, с волос капало.

От неё пахло так, что у меня на прилавке чуть не поплыл пластик. Сандал, инжир, что-то тяжёлое и старое, как дно шкатулки, и под всем этим тонкой ниткой… запах мокрой меди. Кровь?

Красный дождь на неё не попадал. Капли шипели и исчезали за полметра до зонта, будто наткнулись на плиту.

— Боже-боже… Какой интересный мужчина, — произнесла она, и голос протёк сквозь платок, низкий и медовый.

Гость сделал шаг назад. Голова его чуть отклонилась, изучая.

— Мадам.

— У тебя не бьётся, милый. — Фиолетовые глаза сузились. — Я слушаю, а там… совсем другие звуки. Такие странные, что уши ломит.

— Лишнее выбросил давно, мешало.

— И не пахнешь. — Она едва заметно потянула носом над платком. — Всё живое пахнет, всё мёртвое пахнет ещё сильнее.

Я не очень понял, о чем она. С моей точки зрения от этого кренделя ещё как пахло…

Пока эти двое обменивались любезностями на высшем уровне, я, всё ещё хрипя, попытался подняться. Колени дрожали. Лёгкие жгло так, будто я надышался стекловатой, и с каждым судорожным вдохом я выплёвывал из себя остатки того звенящего космического вакуума.

Я вцепился непослушными пальцами в край прилавка, тяжело подтянулся, стараясь не отсвечивать, и скользнул взглядом по столешнице. Рядом с кассой лежал мой смартфон. Чёрный, погасший экран.

В его глянцевой поверхности тускло отразилось моё лицо. Бледное, перекошенное, с красными от лопнувших капилляров глазами. Но смотрел я не на глаза.

Шея выглядела куда интереснее.

Там, где минуту назад смыкались горячие сухие пальцы Гостя, остался чёткий, пугающе ровный отпечаток. След от слишком длинных, неправильных фаланг. И он выглядел не как синяк. Никакой синевы, красноты или лопнувших сосудов.

Это был седой ожог. Кожа на горле в форме пятерни истончилась, поблекла до цвета газетной бумаги и покрылась густой сеткой дряблых морщин. Будто кусок моей шеи за эти пару секунд постарел лет на десять-пятнадцать.

Меня пробил ледяной озноб. Трясущимися руками я нащупал собачку молнии на худи и резким движением застегнул воротник до самого подбородка, пряча эту некротическую печать от себя и от окружающих. Скроет ли это пятно от взора Директора по камерам — вопрос открытый, но штраф за нарушение формы одежды сейчас волновал меня меньше всего.

Клиент издал глухой смешок.

— Я издалека.

— Оно и видно. — Взгляд её скользнул вниз, к босым ступням на мокром бетоне. — Обувь дома оставил?

— Там, откуда я, обувь больше не нужна. А дом не нужен и подавно.

Зонт чуть качнулся. Пара капель прорвалась было к бахроме и испарилась с коротким свистом.

— Зашёл в чужой дом босиком, без подарка, и у хозяина голос отобрал. — Медовый тон не изменился, но золотые крапинки в глазах остановились. — Где тебя воспитывали, интересный мужчина?

— Меня не воспитывали. Зато хорошо переварили. — я не видел его лица, но был уверен, что он сейчас улыбнулся — Насчёт подарка не переживайте. Я сам подарок. Вы просто ещё не развернули.

Пауза между ними висела секунды три, но мне хватило, чтобы вспомнить про засовы и понять, что вернуть их на место я не успею.

Потом он сделал полшага в сторону, аккуратно, чтобы не задеть подол. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Ему пришлось протискиваться между ней и косяком, и на секунду они оказались очень близко, зубы и шёлк.

— Я видел, как умирают миры старше твоего, — сказал он ей почти на ухо. — Духи́не перебьют запах гнили.

— А я танцевала на их пепле, милый, — промурлыкала она. — Пошел вон. Пока я не сделала из твоих позвонков вешалку для зонта.

Дальше он просто пошёл. По лужам, в темноту тупика, мимо гаражей. Красная морось стекала по нему, не впитываясь. Через десять шагов его не стало видно. Дождь сомкнулся за спиной, как занавеска.

Она проводила его взглядом, не поворачивая головы. Потом фиолетовые глаза вернулись ко мне, и в