Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Да-да, сегодня скидка пятьдесят процентов на весь ассортимент. Пакет нужен?

Смех у неё оказался низкий, грудной, и от него тихо зазвенели бутылки на полке с пивом.

— Ох, котёнок. Тебя только что чуть не вывернули из шкурки, а ты про пакет. За это я тебя и застолбила.

Слово «застолбила» мне не понравилось, но выяснять я не стал. Кассир не выясняет, кассир пробивает.

— Дождь сегодня совершенно неприличный, — продолжила она, разворачиваясь к залу. — А мой список, мальчик… Довольно длинный.

— Присаживайтесь, вот стул, кофе сейчас… — я кивнул, поворачиваясь к кофейному аппарату.

Она посмотрела на пластиковый стул. Взгляд был такой, каким смотрят на дохлого голубя в тарелке.

— Милый, нет.

— Он выдержит, честно. Он и не таких…

— Дело не в моём весе, я вешу как перышко. — Фиолетовые глаза сузились, и последняя фраза застряла в моём горле. — Дело в том, что на этом пластике только что сидел тот, кто питается пеплом мёртвых солнц. У меня от таких вибраций пойдёт сыпь по бёдрам, а мои бёдра застрахованы дороже этого района. Сообрази что-нибудь для дамы.

Мозг кладовщика включился раньше, чем мозг успел испугаться.

На складе, у самой сетки подъёмника, стояли два деревянных ящика из-под коньяка. Крепкие, с латунными уголками. Я притащил их в зал за один заход, поставил друг на друга и проверил ногой на шаткость.

Сверху нужно было что-то положить. Единственное новое и мягкое, что нашлось под прилавком, лежало в заводском пакете: флисовая толстовка с логотипом, мерч Магазина, присланный Директором к зимним сменам. Для меня, между прочим.

Жаба внутри взвыла, но я разорвал пакет и расстелил флис на ящике.

Она села. Медленно, расправляя складки, как садятся на трон, а не на тару из-под спиртного. Юбка накрыла ящики целиком и, кажется, ещё чуть-чуть пола вокруг.

— Какая прелесть, — сказала она, оглаживая перчаткой флис. — Жертвоприношение комфортом. Ты умеешь ухаживать, мальчик. Редкое качество в вашем веке.

— Это входит в услугу, — соврал я и пошёл за кофе.

Обычный эспрессо ей нельзя, это я чуял спинным мозгом. Обычным её только оскорбишь, а оскорблённая женщина с бездонным декольте мне на смене не нужна.

Двойной из автомата, стаканчик, крышка. Потом я нагнулся к Нижнему ящику, набрал код и в синеватом свете нашёл пузырёк. Этикетка гласила: «Сироп из слёз нераскаявшихся. Дозировать каплями. Не для сладкоежек».

Одна капля упала в чёрную гладь и не растворилась, а ушла на дно тонкой ниткой, как чернила в стакан.

Стаканчик она приняла двумя пальцами, отогнула край платка ровно настолько, чтобы пронести к нему край, и сделала глоток. Что там под платком, я не увидел. Не смотрел, честно.

По картону от её пальцев побежала золотая вязь. Тонкая, витая, будто кто-то невидимый чеканил узор прямо по стаканчику. За пару секунд дешёвый картон превратился во что-то, что нельзя продавать за пятьдесят рублей.

Я отвёл взгляд. За эту ночь я уже насмотрелся на странности, лимит был исчерпан.

— Горько, — оценила она. — Правильная горечь. Ты добавил чужое сожаление, мальчик. Хороший вкус.

— Одна капля. По инструкции.

— Инструкция. — Она произнесла это слово с нежностью. — Как я скучала по мужчинам, которые читают инструкции.

Пока она пила, я пошёл проверять личный состав.

Котя сидел уже у своей коробки и вылизывал лапу. Вылизывал так старательно, будто в этой лапе была вся суть бытия. На меня он поднял глаза, посмотрел с лёгким укором, мол, где сосиски, начальник, и вернулся к лапе.

Замечательная психика у моего зама. Позавидовать можно.

Банка на стеллаже стояла тихо. Я развернул её лицом к себе и постучал ногтем по стеклу.

— Толян. Живой?

Рассол колыхнулся. Глаза открылись не сразу, с трудом, как у человека, которого разбудили посреди второй бутылки.

— Денчик… — Голос булькнул глухо, без обычной бодрости. — Чё было? Я моргнул, а тут ты, и рожа такая, будто тебя за жабры… Ты кофе пил? Морда красная.

— Ты чего вырубился? Ты же обычно всем подряд кадык обещаешь вырвать. А тут молчал как рыба.

Толик задумался. Брови сдвинулись, укроп проплыл мимо носа, и он даже не попытался его цапнуть.

— Не знаю, братуха. — Он сказал это почти без бравады, и это меня насторожило больше всего. — Как будто кто-то внутри свет выключил. Знаешь, как в подъезде выключатель хлопнет, и ты стоишь в темноте и не помнишь, куда шёл. Вот так. А потом обратно включили.

Хм… так он что, не притворялся? Его реально вырубило?

— И всё?

— И всё. — Он поморгал. — Только холодно было. Хотя мне тут вообще не бывает холодно, рассол же.

Я вернул банку на место. Лицом в зал, на этот раз. Пусть смотрит, вдруг что заметит раньше меня.

С улицы донёсся звук.

Не шаги, а скрип и дребезг, ритмичный, как у тележки в супермаркете, у которой одно колесо живёт своей жизнью. Я подошёл к двери и выглянул под козырёк.

По Веретейскому тупику, сквозь красную морось, катилась складская рохля. Обычная такая, синяя, с ржавыми вилами, каких на любом складе штук пять. Толкал её человек в ливрее.

Ливрея была тёмно-зелёная, с золотым галуном и двумя рядами пуговиц, безупречная, из какого-то века, где ещё носили такое всерьёз. Только вся мокрая, и капли на ней не впитывались, а лежали поверх сукна, круглые и красные, как бисер.

Лицо у него отсутствовало. То есть черты были на месте, нос, губы, брови, но всё это ничего не выражало, а глаза походили на стеклянные шарики, какие вставляют плюшевым зайцам.

Рук у него не было. Точнее, не было кистей. Предплечья, обтянутые манжетами, уходили в ржавое железо ручек рохли гладко, без шва и края, где плоть кончается и начинается металл. Просто рука становилась тележкой, и всё.

Он докатил рохлю до самого порога, упёрся вилами в бетон и замер. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь стену.

— Это со мной, — сказала она из зала, не оборачиваясь. — Не пугайся, мальчик, он не заходит. Ему не положено. И не разговаривает. Ну ты понял, тоже не положено.

— Он… кем работает?

— Тем, чем стал. — Перчатка изящно махнула в его сторону. — Когда-то он очень хотел носить за мной покупки. Я исполнила желание.

Она отставила золотой стаканчик на край ящика и достала из складок платья свиток. Тонкий, как папиросная бумага, желтоватый, он разворачивался и разворачивался, пока конец не лёг ей на колени.

— Список, — сказала она. — Мой и моих сестёр. Нас семь, и каждая добавила от себя. Некоторые сёстры не очень… конкретны. Надо будет проявить смекалку.