Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

фр. Долго торговался, но большего добиться не мог. Да по совести, по нынешним ценам это недорого. За октябрь на Вашу долю придется 1000 фр. Я не хотел за Вас рисковать с расчетами на курсе, потому обязался эти 3000 внести 1-го мая целиком (сам я на это “рискую”). Думаю, это для Вас спокойнее и лучше. Т. к. 500 фр. Ваших у меня есть, и я их внесу теперь в виде задатка, то приготовьтесь к уплате 1-го мая еще 2500 фр. Контракт я подписываю на свое имя, так что Вам ни о чем заботиться не надо. Ваше решение приехать 25-го марта в Clausonne считаю разумным и правильным. Париж – неэкономная трата здоровья и денег».

Не забывает Илья Исидорович напомнить Ивану Алексеевичу о том, что он самый высокооплачиваемый автор «Современных записок». В письме от 9 сентября 1927 года речь заходит о публикации в журнале рассказа Бунина «Божье древо»:

«Подвели счета – за Вами было 1300 фр. “Божье древо” почти полностью покрывает эту сумму – значит, в расчете. Рассчитывали мы Вас по 1000 фр. за лист… Если Вы примете во внимание, что следующий за Вами гонорар 600 фр. (только один автор), а остальные 500 и 400, то Вы согласитесь, что мы старались изо всех сил. Что касается романа, то сколько мы ни думали, мы пришли к выводу, что такого гонорара мы платить не в силах, и потому будем просить Вас снизойти к нашей немощи».

Очень часто в письмах Фондаминского звучат жалобы на трудности в собственной литературной работе. Он затевает серию очерков с широким названием «Пути России». Постепенно бывший генеральный комиссар Черноморского флота начинает сползать «вправо». Сперва он позволяет это себе в узком кругу, к которому относится и монархист Бунин. В письме писателю от 22 июня 1925 года Фондаминский сообщает об успехе первых номеров «Возрождения»:

«“Возрождение” – сужу по киоскам – хорошо расходятся. Но, став под стяг “вождя”, нанесли себе непоправимый удар. Одни евреи чего стоят – побегут с гвалтом: режут».

И тут же автор делится с Буниным свежими советскими анекдотами с сомнительными этническим посылом:

«Из советской были:

Что Вы здесь делаете?

– Подъевреиваю приятеля.

– Подъевреиваете?!

– Ну да, поджидать нельзя – три месяца тюрьмы.

2. Еврейка едет из Минска в Москву. Зачем?

– Хочется-таки умереть среди своих».

Как видите, у многих русских эмигрантов был свой, индивидуальный «курсив». Чем больше Фондаминский погружался в литературные и окололитературные дела, тем сильнее он тяготел к православию, начиная уже задумываться о позитивной роли империи в истории России. О том, что с молодых лет «Илюша» порой увлекался странными идеями, говорил в своем очерке и Зензинов:

«Щедрый на шутливые прозвища Абраша Гоц называл Илюшу Фондаминского – “наш Иванушка Дурачок” за высказываемые им нередко парадоксальные взгляды. Абрашу и Илюшу связывала с детских лет нежнейшая дружба, они так тесно были связаны друг с другом, что как будто составляли единое целое. И это несмотря на то, что были очень разные: Абраша обеими ногами стоял на земле, у Илюши голова всегда была немного в облаках».

Гоцу, как помните, пришлось прибегнуть к последнему средству для приведения в чувство Илюши и потребовать от последнего положить партийный билет на стол. Но даже строгая эсеровская дисциплина не помогала. Фондаминский откровенно скатывался. В сентябре 1927 года выходит очередной номер «Современных записок». В нем напечатана седьмая статья из «Путей России». Начинается она замечательно:

«Иван Васильевич Грозный был, воистину Царь. Когда летопись говорит о Царе, не упоминая имени, она говорит о нем. Царство его было самым большим в Европе. Слава о нем дошла до краев земли. И власть его над подданными была так велика, как ни у одного государя в мире. С Ивана Грозного и “зачалась” Москва. Отец и дед положили основу. Грозный достроил здание. Здание вышло приземистыми и нескладным; и европейцам оно казалось уродливым и страшным. Но оно простояло 400 лет, и в нем была своя красота и строгость».

Тут другого слова, как ренегатство, трудно подобрать! Даже спустя годы, рассказывая об идейном грехопадении Фондаминского, мемуаристы как-то стыдливо отводят глаза. Из воспоминаний Василий Яновского:

«Когда появился Солоневич со своим первым романом-хроникой, то Илья Исидорович, любивший спешить, сразу заявил:

– А Герцен-то появился у них!

У них значило у крайне правых, против которых у Фондаминского не было слепой злобы. Он готов был спорить с любым честным врагом. Я его иногда встречал в самой неподходящей, получерносотенной компании: вел он себя с отменным достоинством и явно испытывал творческое наслаждение от борьбы со знакомым противником».

Кому-то нужно было сказать горькую правду о моральной катастрофе бывшего радикала. Не смог промолчать Павел Николаевич Милюков. В своей сентябрьской колонке в «Последних новостях» бывший лидер кадетов разбирает седьмой очерк «Путей России»:

«Сам автор, действительно, в совершенстве усвоил себе стиль московских приказных людей и, вместе с ним, весьма послушно усвоил и московскую политическую идеологию ХVII века, которую передает с умилением, подлинными словами актов того времени, воображая, что схватил тем дух “московской правды”. Это все равно, как если бы историк большевизма вздумал характеризовать современную “московскую правду” цитатами из речей большевистских лидеров или передовиц “Правды” и “Известий”».

На мой взгляд, все колебания и заносы Ильи Исидоровича отчасти объясняются (и извиняются) личными обстоятельствами. Его жена тяжело болела. Туберкулез в те годы являлся опаснейшей болезнью. Коварство недуга заключалось в том, что состояние больного отличалось нестабильностью: периоды ремиссии и кажущегося выздоровления сменялись обострениями и кризисами. Финансовое благополучие позволяло Амалии лечиться у самых дорогих врачей и жить подолгу в лучших санаториях. Но болезнь неуклонно брала свое. В июне 1935 года Амалия Осиповна Фондаминская умерла. Следуя давней традиции, Фондаминский собрал и выпустил в 1937 году сборник «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской». Он вышел в Париже тиражом в сто экземпляров. Откликнулись многие, включая Мережковского и Гиппиус. Мережковский не мог позволить себе оторваться от очередного фундаментального труда (в те дни он дописывал «Данте»), поэтому отряхнул пыль со стихотворения 1911 года и отдал его составителям. Приведу часть стихотворения:

Ты – горящий, устремленный,

В темноте открытый глаз.

От руды неотделенный

И невспыхнувший алмаз.

Ты – стесненное ножнами

Пламя острого меча.

Пред святыми образами

Незажженная свеча.

Но не бойся: многоцветный,

Загорится твой алмаз.

Первой бледности рассветной

Не пропустит жадный глаз.

В Змея темного вопьется

Пламя светлое меча,

И пред Господом зажжется

Негасимая свеча.