Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран1154.

К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена — уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва1155. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь — Ольга1156.

Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»1157.

Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного1158. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»1159. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, — мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, — не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»1160.

Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни — еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»1161.

Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали — за вдумчивость, принципиальность, стойкость

в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений1162.

Провал попытки убийства А. Ф. Редигера

Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу1165. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)1166.

Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их1167. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов1168.

Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»1169. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена1170. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»1171.

19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская1172. На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний1173.

Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг — как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского1174. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.

3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова — к 12, Клапину — к 10, Лисовскую — к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) — к 6 годам каторги1175. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года1176.

Сама Клапина в послании к матери (также без даты) написала строки, проникнутые горячей любовью: «...Я не хочу и не могу верить, чтобы ты не поняла меня, и не только умом, нет — сердцем... Я всегда представляю тебя рядом со мной к[а]к товарища по делу,

от 26 июля 1907 г.), 44-45 (допрос Гельме от 26 июля 1907 г.), 60-61 (допрос Лисовской от 14 августа 1907 г.), 77-79об. (допросы Клапиной, Файнберга, Гельме, Лисовской, Русакова и Гуменского от 3 сентября 1907 г.).

одинаково дорогому нам, и я знаю, что ты не отказалась бы и сама пойти и в каторгу, и на казнь... Но если бы не было таких матерей как