Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Утюг под её пальцами вёл себя, как пластилин на солнце. Она сплющивала его, отпускала, и чугун со стоном пытался вернуть форму, но каждый раз выходило хуже. Швы по её телу, наложенные Шамхат, затянулись золотыми рубцами, и сквозь них, как сквозь щели в топке, било оранжевым.

Гоша обежал её по кругу с подносом ледяной крошки. Лёд шипел и испарялся, не долетая до пола.

— Не суетись, — буркнула Эрранти. — Я в настроении.

— Госпожа, вы в прошлый раз тоже были в настроении, и мы потом меняли паркет.

— Пф-ф-ф-ф-ф… Паркет был дрянной.

Экемми ничего не говорила. Она утонула в своём меховом манто по самые брови и меланхолично макала край студенческой зачётки в бокал, где плескались слёзы отчисленных. Потом откусывала, жевала долго, глядя в пустоту, и тянулась за следующей. Зачётки она доставала откуда-то из-под меха, и там их, судя по хрусту, был ещё целый деканат.

У зеркала стояла Килили.

Вуаль она приподняла на ладонь, не выше, и Гоша сразу нашёл глазами носки собственных ботинок. Успел заметить только, что глаза у неё сегодня другие. Не синие. Карие, тёплые, с золотистой крапинкой, и выражение на лице такое, будто человек только что услышал хорошую новость и ещё не решил, верить ли.

Чьё это лицо, Гоша не знал. Хуже того, он пытался его вспомнить уже трижды за вечер, и трижды оно выскальзывало из головы, как мокрое мыло. Оставалось только ощущение, что кто-то из студентов сейчас смотрится в зеркало общежития и не понимает, чего ему не хватает.

Килили улыбнулась чужой улыбкой, наклонила голову влево, потом вправо, как примеряют помаду при плохом освещении. Осталась довольна и опустила вуаль.

На кушетке в углу лежала Намтару. Двое теневых слуг обмахивали её веерами из чёрного шёлка, и сквозь зашитые золотом веки вверх сочился тонкий пар. Пар поднимался ровно и умиротворённо. Судя по всему, безнадёжность, которой сейчас пропитался весь институт, была ей по вкусу, как хороший бульон.

А Шамхат сидела на подлокотнике кресла, поджав ноги, и трясла в стакане горсть золотых монет. Царской чеканки, тяжёлых, потёртых. Слушала звон и смеялась чему-то своему.

— Опять? — Каруми покосилась на стакан. — Ты их с прошлого вторника трясёшь.

— Это звук хорошего вечера, — Шамхат поймала одну монету пальцами и покрутила на свет. — Вспоминаю, как Котёнок пробил наши покупки по кассе в Чёрную Пятницу. Не поморщился. Сдачу дал, представь. Я стою, другие на меня дышать боятся, а он мне: «Пакет нужен?»

— Твой котёнок в институте вёл себя, как тигр, — заметила Эрранти. — Через мост шёл, девку какую-то опрокинул на себя и тискал, чуть пол не переспорил. Я-то думала, что он тряпка…

— Знаю, — Шамхат довольно прищурилась. Зрачки у неё сегодня были фиолетовые, и в них что-то пульсировало. — Именно поэтому он мой. Кто первый увидел, того и котёнок. Так у людей, кажется, принято?

— У людей принято платить, — вставила Каруми.

— Я плачу. Золотом. Он его, между прочим, до сих пор не потратил.

— Зачем столько сложностей, сестрица? — Эрранти фыркнула. — Если он тебе по душе, так приди и возьми его. Силой. К чему эти брачные игры умирающих лебедей?

— Ах, Эрранти, — Шамхат мило улыбнулась. — Это было бы слишком скучно. Котёнок должен созреть, как хорошее вино.

Эрранти лишь махнула рукой.

Илтани молчала.

Старшая стояла у камина, в двух миллиметрах над паркетом, и смотрела на поднос, где остались куски глиняного макета. Высокий корпус треснул пополам, стеклянный мостик рассыпался в крошку. И только глухая башня стояла нетронутой, с серебряной иглой, вбитой в основание.

Белый костюм на ней сидел так, будто его выгладили минуту назад. Цепочки в волосах не звенели: Илтани не двигалась.

— Гоша, — сказала она наконец. — Убери бокалы со стола. Мне нужно место.

Бокалы исчезли со стола раньше, чем Гоша понял, что уже их несёт.

Илтани подплыла к подносу. Провела белым ногтем по трещине в высоком корпусе, и глина под пальцем на секунду посветлела, как синяк, который наконец начал проходить.

— Аркадий стар, — произнесла она, и все шесть голов повернулись к ней. — Стар и неповоротлив. Он мыслит границами своего подвала. Условия Дирихле, устойчивые решения, замкнутый контур. Он заперся в своей системе и думает, что запер в ней и нас.

— Замкнутая система обречена, — сонно подала голос Экемми из меха. — Второе начало термодинамики. Или третье. Я их пыталась есть в разное время, но от них изжога. Пришлось отрыгнуть.

— Второе, — кивнула Илтани. — Всё, что закрыто, гниёт. Он пятьдесят лет кормит Нечто под фундаментом и думает, что поймал бога за бороду.

Эрранти сплющила утюг окончательно и отбросила на диван. Чугун зашипел и прожёг обивку.

— Так давай пойдём и откроем. Литейка, подвал, гермодверь. Я дверь выношу, ты заходишь, Каруми считает, Экемми жрёт, Шамхат машет платочком, Намтару ноет. К утру дома, сильные и красивые.

— Нет.

— Почему нет? Я как раз зажила.

— Он этого и ждёт, — Илтани отломила от макета кусок башни и покатала в пальцах. — Логово укреплено. Килили в него иглу не смогла вогнать, ты помнишь. Он там, как улитка: тронешь, спрячется глубже, и стены станут ещё толще.

— И что? Будем ждать, пока он состарится ещё сильнее?

— Мы будем его есть.

Илтани разжала пальцы, и глина осыпалась на поднос ровным кругом.

— Отщипывать по кусочкам. У него не один институт, а целое стадо. Общежития, где никто не спит перед сессией. Заочники, которые сдают зачёты через камеру и боятся, что сеть отвалится. Кураторы, что пьют валерьянку в подсобках. Архивы, где лежат личные дела тех, кого уже отчислили, а он всё ещё их держит на балансе. Это капилляры. Тонкие. Он их все не залатает.

Каруми оживилась и снова раскрыла книгу.

— По сколько голов?

— По пятьдесят. По сто. В неудачный день по десять. Сегодня общежитие на Литейной, завтра курсы повышения квалификации в филиале, послезавтра просто один куратор, который сорвался и ушёл в запой. Он не поймёт, откуда следующий укус. Математик будет искать закономерность, а её не будет.

— А если найдёт?

— Тогда мы её поменяем.

Экемми перестала жевать.

— Институт потеряет аккредитацию, — продолжала Илтани. — Студентов станет меньше. Меньше страха, меньше корма. То-Что-Под-Фундаментом начнёт голодать и принюхиваться. И первое, что