Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— И тогда? — Шамхат отложила стакан с монетами.

— И тогда он приползёт сюда сам. На коленях. С ходатайством о вассалитете в зубах. И мы решим, принимать его или нет.

Тишина после этих слов была короткой и приятной, как глоток из первого графина.

— Красиво, — признала Каруми. — Дорого, но красиво.

— Долго, — фыркнула Эрранти. — И скучно. Я бы один раз стукнула и… Ладно. Пока мы его едим, я могу хотя бы общежитие спалить? Одно, маленькое.

— Одно можешь. В понедельник.

— Вот и хорошо. А то я себя чувствую, как советский утюг. Мощная, убить могу, но никому не нужна.

Килили у зеркала кивнула, и это было всё её участие в совете, что для неё равнялось часовой речи.

Шамхат потянулась, выгнув спину, и Гоша немедленно уставился на люстру, потому что на спину Шамхат смотреть было можно не дольше двух секунд, а он уже потратил одну.

— Меня беспокоит одно, — сказала она. — Аркадий смертный, по сути. Провинциальный гений с кафедры, который однажды спустился в подвал не туда. Мы строили зиккураты, когда его предки бегали по лесам за кабанами. Не слишком ли много чести, целая война?

— Не война, — поправила Илтани. — Воспитание. Псу тоже объясняют, чей двор.

— Пёс, кстати, до сих пор ходит вокруг, — напомнила Каруми.

— Пусть ходит. Посмотрит, поучится.

«Хюбрис. Чистый Хюбрис».

Голос Намтару прозвучал сразу у всех в голове, ровный и тихий, как капля воды в пустой ванной.

«Классический зачин. Хор выходит на сцену и объявляет, что герои возгордились. Потом боги смеются. Потом занавес».

Секунду в гостиной было тихо. Потом Эрранти захохотала так, что свечи легли набок.

— Опять каркаешь, сестрица!

— Она всегда так, — Каруми даже не подняла глаз от книги. — При Навуходоносоре тоже каркала. И при Александре. И когда мы въезжали в этот особняк, помнишь? «Не стоит воровать электричество у комбината ЖБИ, это плохо кончится». Прошло сколько уже лет? Комбинат стоит.

— Комбинат стоит, потому что мы ему позволяем, — усмехнулась Илтани.

«А кто каркает? Я объявляю жанр, который вы проглядели. Всё как в древнегреческой трагедии».

— Ты бы лучше пар свой приглушила, — Шамхат бросила в её сторону монетку, и один из теневых слуг поймал её веером. — Вкусно тебе? Вкусно. Вот и лежи.

Намтару не ответила. Пар из-под золотых швов пошёл чуть гуще. Гоша, который умел читать её настроения по этому пару, как метеоролог по облакам, решил, что она обиделась, но не всерьёз.

Экемми снова захрустела зачёткой.

— Сопромат, — сказала она с набитым ртом, и это было единственное слово за вечер, которое она произнесла с чувством. — М-м-м-м…

Илтани повернулась к сёстрам спиной и снова посмотрела на макет.

Игла в основании башни блеснула. Серебро под солью потемнело ещё сильнее и сейчас казалось почти чёрным.

— В понедельник, когда они возобновят занятия, — повторила Старшая. — Эрранти берёт общежитие. Килили идёт на заочников, там больше лиц, выбирай любое. Каруми…

Она не договорила.

Звук пропал.

Не стих, а именно пропал, как будто его выключили из розетки. Гоша ещё видел, как Эрранти закончила смеяться, но смеха уже не слышал. Утюг на диване дымил без шипения. Лёд на подносе трещал беззвучно.

Он попробовал сглотнуть и не услышал собственного горла.

Шамхат замерла с поднятой рукой. Монеты в стакане перестали звенеть и просто лежали, хотя стакан ещё качался. Килили у зеркала медленно опустила вуаль до конца, и Гоша впервые за двенадцать лет видел, как она сделала это не из презрения, а из осторожности.

Тишина была та самая. Полная, вязкая, без дна.

Экемми выпростала лицо из меха и втянула носом воздух. Манто на ней съёжилось, как кошка, увидевшая пылесос.

Каруми смотрела на рубин. Камень на её груди сбился с ритма и заморгал коротко и длинно, коротко-коротко-коротко, потом снова длинно.

Илтани обернулась.

Губы её шевельнулись, и Гоша прочёл по ним, потому что слышать было нечем:

«Он услышал».

И тут вернулся звук. Но не тот.

Первым пришёл скрип. Сухой, монотонный, от которого сводит зубы даже у тех, кто зубы давно не чистит. Мел по доске. Он шёл отовсюду, из стен, из потолка, из-под паркета, и вёл одну и ту же букву, длинную, с наклоном, снова и снова.

Стены гостиной потемнели.

Гоша видел, как штоф на обоях тускнеет, теряет цвет, будто его стирают влажной тряпкой, и под ним проступает матовая, чёрная, чуть зелёная поверхность. Такую он помнил по школе. На ней всегда оставался след от предыдущего урока, сколько ни три.

На этой доске начали появляться буквы.

Аккуратные, круглые, поставленным почерком старого учителя, который двадцать лет ставил двойки одной и той же рукой.

«ДАНО: »

Ниже, с новой строки:

«Особняк. Не на карте. Семь ед. Электричество ворованное».

Каруми вскочила, и её золото загремело, как рухнувший сейф.

— Он в стенах!

— Нет, — Илтани не двинулась. — Стены ни при чём… Гоша, отойди от окна.

Гоша отошёл. Секундой позже стекло в окне за его спиной покрылось формулами. Не трещинами: именно формулами, дробями и интегралами, которые ползли по стеклу снаружи внутрь. И там, где они проходили, ночной сад за окном исчезал. Вместо теплицы Шамхат с синими лотосами в стекле теперь отражался пустой коридор с зелёными дверями по обеим сторонам.

— Мои цветы, — сказала Шамхат очень спокойно, и от этого спокойствия у Гоши подогнулись ноги.

Эрранти встала. Латекс на её перчатках вспух и налился оранжевым, и от жара обугленный диван начал тлеть всерьёз.

— Ну, всё, — сказала она. — Хватит с меня понедельников.

Она шагнула к стене, занесла кулак, и в этот момент мел на доске вывел под «Дано» следующую строку:

«ГРАНИЧНЫЕ УСЛОВИЯ: температура в пределах нормы».

Оранжевое свечение под латексом погасло. Не сразу, а как гаснет лампа, которой выкрутили реостат. Эрранти замерла с поднятой рукой и посмотрела на собственную перчатку так, будто та её предала.

— Илтани.

— Вижу.

— Илтани, я не чувствую рук.

— Ты их чувствуешь. Ты не чувствуешь то, что в них. Это разные вещи.

— Я ничего не поняла… Ты можешь хоть раз не уточнять⁈

Экемми тихо застонала. Манто сползло с неё и сжалось в комок у