Яма - Эуджен Барбу

споря, чей фонарь лучше. Все это происходило позади сарая Танасе. Будь мусорщик дома, он бы не допустил беды. Ведь как раз там он хранил сено для лошадей городской управы. Балуясь, ребята уронили фонарь, и вспыхнуло пламя! Они кинулись тушить, но не смогли. Со страху разбежались кто куда. Занялся сарай Танасе. Горел как свечка. Пока народ хватился, огонь уже перебросился на крышу дома. От ветра искры перелетели на забор. Выскочили соседи, но было уже поздно. Весь дом пылал. Загорелись и соседние дома. Пламя, треща, тянулось за яростным ветром. Небо посветлело от зарева. Красный петух расправлял крылья.

— Пожар! Пожар! — кричали каменщики.

Густые клубы удушливого дыма плыли над окраиной. Шаром полыхало со двора мусорщика. Словно солнце туда село. Соседи бежали с ведрами к колонке. Но не могли остановить огонь. Языки пламени вытягивались, захватывали растущие на площади сорняки, поджигали мусор по дворам, поднимались по столбам ворот. Пылал весь берег ямы, и рампа, и деревянный настил дороги. Становилось все жарче. Пахло жженым навозом. Затем пожар огромной огненной дугой стал спускаться вниз.

— Горим! Горим! — кричали уже с другой стороны ямы.

Крыши исчезали в одно мгновение. Рушились глиняные стены, и бабы вопили, хватая вещи, которые можно было еще спасти.

Небо заволокло дымом.

Огонь перемахнул через заборы и, подгоняемый ветром, устремился к церкви. Из дому выбежал священник.

— Братья, сгорит дом господень! Не допустите, братья! — умолял он.

Из трактира вышел и Стере со своими завсегдатаями.

— Горим! Горим! — доносились издалека вопли женщин.

Слышно было, как падали стропила. Огонь пожирал сараи и прыгал через охваченные пламенем акации. Загорелись и шелковицы на огородах у олтян. По улицам бегали псы со вздыбившейся шерстью. Кто-то сказал:

— Надо вызвать пожарных с вокзала!

Стере сообразил, что, если огонь перебросится через церковь, беда и его дому, и истошно закричал подручному:

— Бери топор и айда за мной!

Подскочили и другие соседи с кирками. По дороге прихватили и Тилику. Трактирщик вместе с двумя рабочими бросился рубить вокруг церкви деревья. Они свалили их на землю и оттащили подальше от забора. Огонь споткнулся, помедлил. Женщины принесли из корчмы шланг для вина, и одна из них стала качать воду из колонки.

Вета с матерью таскали полные ведра и передавали мужчинам. Те выплескивали воду навстречу пламени. Огонь приостанавливался, медленно облизывал сырые стволы шелковиц.

Люди облегченно вздохнули. Поп истово крестился, стоя лицом к церкви. Только через час подоспели пожарные. Пока они приступили к делу, огонь выдохся. Он распался на отдельные очаги, которые еще держались то тут, то там в квартале каменщиков. Как заведено, беда по беднякам ударила. Сгорела хата Танасе и еще пяток соседних. Бабы выли, глядя на обугленные развалины. Мастеровые отводили душу руганью, злой и беспощадной.

Дочь трамвайщика вернулась домой, едва держась на ногах от усталости. В конце улицы появился Прокопий — он недоуменно озирался, попав в этот переполох. Быстро кинул в дом портфель, подошел к воротам и спросил Вету:

— Что случилось?

Она вытирала со лба пот. Лицо ее почернело от копоти, во рту пересохло.

— Не видно, что ли? Чего спрашивать! Погорела наша несчастная магала. Беда беду ищет…

Кругом пахло гарью и не стихала суматоха. Женщины рвали на себе волосы, громко причитали:

— Ой, мамочка, горе наше горькое!.. Где теперь приклонить головушку!..

Вета закрыла ворота.

— Хочешь умыться? — спросил студент.

— Конечно.

Он принес полный кувшин и стал сливать воду ей в ладони. Она освежила разгоряченное лицо, вытираться не стала, только отряхнулась.

— Ты как кошка, — сказал Прокопий.

— Ну и ладно! — Она показала ему язык. — Шутник вы, ей-богу!

— Подожди, принесу полотенце!

Он вошел в дом. Вета — за ним. Темнело. Прокопий зажег лампу. Протянул ей мягкое полотенце, пахнущее дорогим мылом. Теперь ее смуглое лицо блестело. Кончики черных жестких волос намокли — она тряхнула кудрями.

— Дайте и гребешок!

Подошла к маленькому зеркальцу, висевшему в углу комнатушки, и долго причесывалась, лениво двигая руками. Кончив, повернулась к нему и сказала:

— Теперь я нравлюсь вам?

И крутнулась на одной ноге. Тут же остановилась, вспомнив:

— А где патефон?

— Принесу послезавтра, честное слово…

— Ваше слово — так, на ветер…

— У меня не было денег.

— А! Значит, вы тоже бедный… Какая жалость, такой ученый человек, и нет у него денег… Пойду. Чего мне здесь делать? Я и забыла, что сержусь…

Прокопий ухватил ее за руку.

— А книжку не хочешь выбрать?

Девушка заколебалась и разочарованно сказала:

— Я бы взяла, да у вас все серьезные, не по мне. Было бы чего полегче, повеселее, я уже говорила… А теперь пойду, мама меня хватится…

— Но ты больше не сердишься?

— Сержусь, пока не принесете патефон… — И направилась к двери.

Однако не торопилась уйти. С порога обернулась к нему, опустив глаза:

— Лучше бы мне этого не говорить…

— Что не говорить?

— Я боюсь, господин Прокопий…

Она сказала это вполголоса, неуверенно.

— Боишься? — удивился он.

— Да. Боюсь… Я же девушка, и, знаете, некрасиво…

— Что некрасиво?

— Что мы наедине…

И покраснела.

— Ну и что?

— Что вы понимаете? Прознает окраина, и пойдут слухи, то да се, бабы-сплетницы только и ждут повода… А я уже не ребенок… Через месяц стукнет шестнадцать, другие в мои годы уже махнули через перелаз…

Она запнулась от волнения. Студент не очень-то понимал.

— Как это — «махнули через перелаз»?

— Да у нас так говорят. Больно много хотите знать… — Она кусала губы и растерянно сплетала пальцы. — Кроме того, есть и еще кое-что…

— Что еще?

— Мама говорит, что если я сую за пазуху померанец… — Помолчала и добавила: — То это опять же нехорошо…

— У тебя померанец за пазухой?

— Да.

— Зачем?

— Чтоб запах был хороший, как от вас…

Прокопий присвистнул.

— Да неужели?

— Ей-богу.

Квартирант снял очки и протер их платочком.

— А теперь я взаправду ухожу…

И вышла. Небо было сплошь серое. Только на востоке пробивалась белая полоска между стволами обгорелых акаций, как выбеленное полотно. Клочки сажи, принесенные ветром, стелились по двору. Пожарище еще дымилось, и со всей окраины несло жженым тряпьем. Печальные сумерки спустились над Куцаридой. Пожарники еще не ушли. Они разбивали кирками дымящиеся балки. Каменщики вместе с женами подбирали уцелевшее барахло.

Ни с того ни с сего девушке захотелось плакать. Она глубоко вдохнула едкий, дымный воздух и вернулась в дом.

— Где тебя носит? — набросилась на нее мать.

Вета не ответила. Молча разделась, охваченная какой-то непонятной тоской.

— Я скажу отцу, слышишь? Не дури…

Мать еще поворчала, но девушка не слушала ее. Она думала только о своей потерянной душе, о горячей любви,