Яма - Эуджен Барбу

— Я твой кум, если хочешь знать!

И все. С той поры никто не задевал его и Георге. Другие выносили парашу, подметали. Они только смотрели. Старик сказал молодому:

— Теперь я тебя буду звать Хозяином…

Старые воры угощали их сигаретами и жратвой. Зажили они, как турецкие паши. По воскресеньям приходила цыганка, приносила им жареных цыплят и индюков. И новости сообщала. Она напала и на след Нику Шкуры, поддерживала и его передачами. Он легче отделался. Ему дали всего шесть месяцев.

Глядел на нее Параскив сквозь решетку, и его охватывало отчаяние.

— Выйти мне только отсюда, Дидина…

— И что будешь делать?

— Сама увидишь…

— Задаешься, хвастун!

— Ах ты, краля моя ненаглядная! Опрокинуть бы вверх дном этот ящик и вырвать тебя из рук Хозяина!

— Чего же ты ждешь? — дразнила она его.

Параскив так и ел ее взглядом, хохотунью белозубую.

— Не смейся, Дидина, ох, не смейся!

— А вот и буду!

И терлась упругой грудью о разделявшую их сетку. Параскив ей нравился. Молоденький-молоденький. Ее горячили его жадные, злые глаза. Бозонча старел. Утекало его время. Седина пробивалась на висках. И она поскорее уходила от парня, чтоб зря не расстраиваться.

И вот теперь, выйдя из тюрьмы, он искал ее. И сказал Георге:

— Поглядим еще, какие такие порядки у Хозяина. Что-то надоело мне отдавать ему львиную долю добычи и плясать под его дудку!

Старик испуганно посмотрел на него. Он догадывался, в чем дело. Этот парень — крепкий орешек. Свое возьмет. И не ошибся.

Параскив убежденно продолжал, глядя на глубокую, дикую яму:

— Захотелось мне, Оборвыш, самому заправлять всеми ворами, оседлать Гривицу и Филантропийскую окраину, поглядеть, что творится на Оборе и Мандравеле, отбить у хозяина Дидину, отдать ее и вам на забаву за то, что оставила Санду, подалась за тем, кто сильнее!

Старик молча смотрел на него. Красив был парень, осознавший свою силу, дерзкий, сверкающий глазами.

— Доберусь и до комиссаров, пройдусь по их шкуре, покажу им, как бить надо. А того, кто подкладывал мне угли, напою его же кровью, пока не захлебнется…

Переночевали они в яме и наутро, чуть свет, пошли к дому Дидины.

По дороге заглянули на базар. Там уж было полно народу. У греков лотки ломились от товаров. Далеко шел запах печеной тыквы и жареных семечек. Воры прибавили шагу. Ввалились прямо в лавку Яни.

— Почин дороже денег! — сказал Параскив.

Грек окаменел. Не шелохнулся. Георге весело потирал руки.

— Как поживаете? — вполголоса спросил торговец.

— Хорошо, а вы?

И перевернул лоток с плациндами.

Яни вытаращил глаза.

— Не пикни! Думал, отделался от нас?

— Как не стыдно… — корил его Георге вкрадчивым голосом. — Почему не уважал? При всем народе, когда у нас было дельце с комиссарами… Почему ты тогда смеялся, а?

Яни трепетал.

— Деньги! Выкладывай деньги, не то зарежу! — закричал Параскив.

— Почему я, братцы? Я что, богаче других?

— Цыц! Ни звука больше! Гони монету, без шума!

Выложил торговец денежки. Старик обшарил и его карманы. Нашел еще немного. И показал ему кончик ножа:

— Видишь? Если шепнешь словечко за спиной, каюк тебе!

От ужаса Яни только лязгнул зубами. И заткнулся. Потом воры обошли всех по очереди. Нагнали страху на бубличников, чтоб те помнили, как смеяться над ними.

Все были в сборе: Нику Шкура, Санду Счастливчик, Бозонча и его полюбовница, похорошевшая, веселая, как и положено женщине в самом горячем возрасте. Отсутствовали только Оака, которого снесли на погост со свечой в руке, и Тити Арипэ. Георге спросил про него.

Родич Дидины, оказывается, оплошал перед Хозяином. Что ему взбрело однажды в голову, когда остался без денег? Пристал к слепому нищему. Запустил руку в милостыню. И как назло, откуда ни возьмись — Бозонча. Увидел, схватил Тити за шею и шлепнул по глазам. Так рассказал Санду, который был при этом.

И это бы еще ничего. Вернув нищему мелочь, Хозяин посмотрел с отвращением на родича Дидины, мизинцем поддел его галстук и снял. У Тити Арипэ был шелковый галстук, гордость его, кота и сутенера. Он весь побелел, будто помирать собрался, хотел что-то вякнуть. Но Бозонча плюнул ему в лицо. Ишь ты, у кого воровать полез! Этого Хозяин не прощал.

С той поры никто из них не видел Тити Арипэ. Санду слышал, будто он повесился, но Нику Шкура не верил — такой кот, бабий баловень руку на себя не наложит, как какой-нибудь фраер. Однако, чтоб показать, что сожалеет о нем — ведь вместе гуляли когда-то в этом же доме, — Нику сказал, глядя на Параскива:

— Да, что ни говори, а он был ничего, хоть и пил воду по утрам!..

На радостях Хозяин взял их с собой на Гривицу в приглянувшееся ему заведение.

Корчма «У Толстухи» располагалась в старом городском саду близ заставы Констанца, где ошивались жулики с Гранта, хоронясь от полиции. Заведение славилось своими винами и гратаром. Сюда приходил тертый люд, торговцы и обитатели соседних окраин. Тут на маленьких шатких подмостках выступали и полуголые шансонетки. Они пели двусмысленные куплеты, а под утро выдавали что-нибудь вполне откровенное. Георге знал это местечко, погулял здесь в молодости. Потому обрадовался.

— Пойдем, Хозяин, как же… Поджарит нам Толстуха цыплят на гратаре и печеночку, поперчит ее и подаст кровяную, живую. Эх, пальчики оближешь! Ведь когда мы с Торопялой обтяпали дельце на той магале, то сюда пришли, и было у нас денег — завались, одно золото…

Эту историю воры слышали уже сотни раз. Санду прервал его:

— Брось, Оборвыш… Потом появились комиссары, вы усадили их за свой стол, напоили, сняли с них пояса, знаем…

Старик загрустил. Не хотели его слушать. Пожал плечами и пошел впереди.

Теплая и светлая осенняя ночь только начиналась. По Торговой улице проезжали коляски и машины. За ними клубилась пыль.

Пришли. За зеленым дощатым забором сверкали большие лампы. Играла музыка, пахло мититеями. У ворот сада несколько цыганок торговали вареными кукурузными початками. Было тесно, официанты в белых передниках, с длинными салфетками, перекинутыми через локоть, разносили бегом подносы с жарким, приправленным ароматными гогошарами и маринованными огурчиками. Из глубины сада доносился лязг железного гратара. В два ряда, справа и слева от дорожки, были расставлены легкие столики, покрытые ярким полосатым полотном. Тут пировали торгаши и их приживалы. Разгоряченные вином, трясли от хохота толстыми животами, перехваченными блестящими кожаными ремнями. Быстро работали вилками, жевали, чавкая, не глядя по сторонам, и переводили дух лишь после стакана холодного вина.

Поодаль в тени стояли столы, облюбованные ворами.