Яма - Эуджен Барбу

— Знаешь чего, Дидина, — шепнул ей парень. — Я заберу тебя, жизнью клянусь, а потом накажу…

Небо прояснилось. Стало высоким, стеклянным. Издалека тянуло острым запахом мусора и затхлыми испарениями.

Цыганка улыбнулась:

— Не верю тебе.

Тут бы ее и повалить. Кусать бы ее губы и бить. Тяжелое тело Бозончи шевельнулось. Оба испуганно умолкли. Хозяин, однако, не проснулся.

И уже до конца пути раздавались лишь песни Завайдока, восседавшего на козлах, да цоканье копыт…

НОЧНОЕ БДЕНИЕ

Жили люди, умирали… Пока до самой не дошла очередь лечь в землю, Аглая обмывала покойников, угощалась на поминках.

Сперва появлялся дровосек. Жена мусорщика чуяла его издалека, сердцем. И сразу мрачнела.

— Не знаю, что со мной, Григоре. Тяжело на душе…

В глубине улицы, у самой рампы, Григоре замечал огромную тень Тудосе. Он шел медленно, не глядя по сторонам, держа на плече топор, воткнутый в чурку.

Баба причитала:

— Опять его принесло! Видишь, Григоре?

— Может, и наш черед подходит, — со страхом говорил муж. — Но не хочется мне помереть раньше тебя, чтобы ты меня хоронила…

И он истово крестился, обратившись лицом на восток.

— Тьфу, прямо как та, с косой, погляди на него! — продолжала Аглая.

Тудосе исчезал в золотистом послеполуденном осеннем свете, издали доносился только его приглушенный, удаляющийся голос: «Колю дрова! Колю дрова!»

Мусорщик оборачивался к Аглае:

— И ты туда же, за глупой молвой, старая баба!

— Вот увидишь, чудо будет, если к вечеру не зазвонят на кладбище!

Дровосек редко заходил на Куцариду. Никто не знал, откуда и куда он идет. Ни с того ни с сего раздавался его скрипучий голос под заборами: «Колю дрова! Колю дрова!»

Это был человек неопределенных лет, с бельмом на правом глазу. Высокий, под самую стреху, здоровенный, нес он, как соломинку, топор, всегда вонзенный в чурку. Шел медленно, будто никогда никуда не торопился.

Мало кто видел, как он рубит дрова. Бабы подавали ему милостыню и быстро закрывали ворота. В поминальную субботу Тудосе усаживался на ступеньках церкви, клал рядом свой инструмент и ждал. Не произносил ни слова. Глядел на толпу левым глазом. Женщины выделяли ему долю кутьи и просили за них помолиться.

Дровосек жадно съедал сладкую моченую пшеницу, усыпанную конфетами. Насытившись, вытирал рот рваным рукавом, подымался, вскидывал топор на плечо и уходил восвояси.

А на следующий же день вывешивали на чьих-нибудь воротах черный флаг. Кто-то умер. Суеверно шептались бабы, плюя за пазуху:

— Опять прошел Тудосе!

Бабка Тинка клялась, что своими глазами видела, как он выходил из склепа на кладбище Святой Пятницы.

— Он спит рядом с покойниками, чтоб ему пусто было!

Дровосек всегда проходил позади кладбища, под старыми кленами на Поминальной улице. Он глядел, как опадают сухие листья, останавливался под дряхлыми деревьями, сгребал в кучу шелестевшую под ногами сухую листву, выбивал огнивом искру и поджигал ее. Столб белесого душного дыма подымался к кронам деревьев. И вся улица, усыпанная сухими листьями, затягивалась светлым туманом, в котором ничего нельзя было разобрать…

Гогу, портной, два месяца пролежал в больнице, и в конце концов врачи, не в силах вылечить, отправили его домой.

— Хоть умру в своей постели, — говорил мастеровой.

Привезли его на извозчике. Желтый весь, кожа да кости, прямо не узнать. Опирался на палку. Три дня промаявшись, отдал богу душу. Мастерская оставалась закрытой. Флорика, его жена, нигде не показывалась. Напрасны были все ее старания, все лекарства, ничего не помогло. Напоследок Гогу схватился за горло, затрясся, едва дыша.

— Умираю, — только и вымолвил.

Жена его плакала рядом.

— Не волнуйся, — просила она, — лежи спокойно, слышишь?

Через два часа его не стало.

Флорика позвала Аглаю обмыть покойника. Заливалась слезами:

— Идем, Аглая, оставил меня мой. О господи!

Старушка ахнула, прикрыла рот рукой:

— Вот и нет человека, сестрица! Вроде вчера еще иглой работал! Я, помню, спросила: «Как поживаете, господин Гогу?» — «Хорошо, — ответил он. — Спасибо». Но я видела, худо ему.

Пошли вместе к дому.

Лицо усопшего еще сильней пожелтело.

— Ушла из него вся кровь! — шепнула старуха.

Она повязала передник, распрямила спину и крикнула Флорике:

— Он уже застыл, чего стоишь? Согрей воды, надо его обмыть!

Флорика причитала:

— На кого ты меня оставил, Гогу? На кого покинул?

Старуха рассердилась:

— Брось голосить, знаю я, на кого он тебя оставил! Иди сюда!

Она закрыла ему холодные тяжелые веки. Покойник остывал.

Флорика совсем потеряла голову. Побежала в сарай за хворостом и опрокинула ведро с водой.

— Тьфу! — ворчала она, укладывая дрова. — Нашел время умирать, Гогу…

Облила хворост керосином, чиркнула спичкой. Сбегала к колонке и снова наполнила ведро. Мимо шла жена Спиридона. Флорика остановила ее:

— Умер мой! — И залилась слезами, чтоб видела соседка, как она страдает.

— Да что ты!

— Наказал меня бог! Осталась я одна, несчастная.

Быстро вернулась домой с ведром. Аглая уже раздела покойника. Худые волосатые руки портного свешивались с кровати. Баба накрыла его ковриком, подобрала с пола исподнее.

— Готово корыто? — спросила.

— Сейчас.

— Ну и тощий твой муженек!

— Тощий.

— Еще мог?..

— Да ну вас…

Соседка захихикала, обнажив редкие желтые зубы.

— Ты что, никак стесняешься?..

— При покойнике-то!..

— Ну и что? Он готов. Не видит и не слышит. Будь земля ему пухом! Говори!

— Кума Аглая…

— Говори, — настаивала баба. — Давал жару?

— Ого-го…

— Такой-то кнопкой?

— Такой.

— То-то ты бегала за Тиликой! Посмотри, как вода.

Флорика побежала, засучила рукава. Легко сняла ведро с плиты. Налила в корыто. Поискала мыло и полотенце, чтоб дать Аглае. Горячий пар подымался под потолок, а она вспоминала…

Однажды летом парикмахер встретил ее у колонки. Он спешил, оставил цирюльню открытой. Высокая, ладная Флорика павой ступала по Куцариде. У Тилики подкосились ноги.

— Доброе утро! — едва вымолвил он.

Женщина лукаво улыбнулась:

— Что поделываешь, господин Тилика?

— Как что? Тружусь. Будто не знаете?

— А почему ты не играешь по вечерам на мандолине? Я все прислушиваюсь, жду, господин Тилика, и ничего…

— Так я…

Мимо проходили соседки. Брадобрей тихо сказал:

— Пойдут сплетни…

— Ну и что? Надоело…

— Нет, ей-богу, мадам Флорика…

— А вот так. Муженек мой как чурбан! Не тешит меня, не интересуется, хоть я еще молода, слава богу! Ему бы только в карты резаться.

Тилика заморгал. Наступил-таки его час, давно он сох по ней!

Только учуял Гогу, откуда ветер дует. Однажды, когда Флорика заслушалась мандолиной, он съездил ей разок так, что мигом успокоилась…

Она забылась в сарае перед корытом с водой, и Аглая кликнула ее:

— Что ты там возишься, покойник стынет, а ты еле-еле двигаешься…

Флорика хватилась, что