Яма - Эуджен Барбу

— Извините, значит, я выронил где-то в другом месте, — сказал Параскив.

Круг любопытных распался. Старик сделал вид, что шутит:

— А может, у вас вообще не было бумажника? Видал я таких охотников дурака валять…

Прохожие разошлись по своим делам. Приезжий спокойно удалился, не зная, что его выдоили. В кармане Оборвыша шелестели тысчонки.

И воры смылись. Один налево, другой направо.

— Быстрее, дождь собирается!

Встретились они в знакомом трактире, там и поделили деньги.

Параскив отправился за гостинцами. Чего только не накупил! Индюшку, несколько бутылок вина, чтоб ублажить полюбовницу. Сложил все в корзину и отослал с Георге. Затем оба вернулись в шайку. Воры гуляли в корчме на улице Доробанц. Пил Бозонча — с четверга не просыхал.

Увидел Параскива, в лице переменился. Холодно встретил Оборвыша. Молодой вор в любовном угаре — где уж ему понимать! Весь мир был у его ног! Старик соловьем заливался:

— Ну, голодранцы, радуйтесь и веселитесь, женится Параскив.

— Да что ты? — удивился Нику Шкура.

— Да. Берет одну, чтоб спать-валяться, обрыдло ему жить бирюком.

— Из наших? — спросил Санду.

— И когда? — как бы между прочим спросил Бозонча.

— В субботу. А в понедельник я снова ваш. Где будете?

Воры посмотрели на Хозяина. Глаза его сузились, потемнели. Он выпил еще стакан, вытер губы, положил руку на стол:

— Здесь буду, чертов сын, погода-то испортилась, и мне гулять охота…

Георге насторожился. И учуял Бозонча: старик с молодым заодно, значит, оба под него роют.

— Пейте, мокрые курицы, чего уставились? — вдруг развеселился Хозяин. — Бери, Параскив! Бери, Санду! Чего стоишь, Нику? Подать еще жратвы, я опять проголодался!

Могучей рукой поднял стакан и шмякнул об пол.

— Музыканты! Сюда музыкантов!

Цыгане валились с ног. Трижды спаивал их Бозонча и все не отпускал. Клевали носами и воры, роняя головы на стол, только Бозончу ничего не брало.

— Спой мне, Митика, ту, любимую: «Аолика, Джика, Джика», — приказал он цыгану.

Певец подозвал остальных музыкантов поближе и запел:

Аолика, Джика, Джика,

К моей милой не ходи-ка,

Как у ней тебя поймаю,

Острой финкой приласкаю

И землей тебя укрою,

Чтоб насытился любовью.

Хозяин не сводил глаз с Параскива. Тот ничего не замечал, весело пил с Нику Шкурой.

Музыкант склонился к самому уху Хозяина:

А из уст твоих, дружок,

Вырастет весной цветок,

Виться по твоим кудрям

Будет сладко червякам…

Георге уже не пил. У Бозончи посинело лицо. Лил в себя вино, как в прорву…

В субботу, в четыре пополудни, Параскив ушел. В дверях Оборвыш испуганно шепнул ему:

— Берегись, ой, берегись!

Параскив прыснул ему в лицо:

— Заткнись, болтун! Не каркай!

На улице сыпал мелкий частый снег. Город сверкал, весь белый, словно в подвенечном платье. Жулик шел с легким сердцем, веселый и по-молодому счастливый. Завернул в парикмахерскую, подстригся, побрился, надушился, как франт, и в сумерки, немного хмельной от вина и ожидания, направился на магалу к Дидине с большим букетом цветов в замерзшей руке. На красные, как кровь, лепестки ложилась холодная хрупкая лепка зимы.

В трактире горел камин. Воры выгнали из помещения остальных посетителей, и Бозонча кричал Думитру:

— Эй, ты, подпусти трелей, понятно? Мне гулять охота, сил больше нет…

Пьяный в стельку Санду повалился на стол. Нику Шкура держался, хоть и напала на него слезливость. Някшу терзал аккордеон. Нику вспомнил Рябого.

— Как там наш бедняга! — рыдал раскисший верзила. — Он в больнице, а мы тут гуляем!..

Хозяин ударил его по губам:

— Не хнычь, когда мне весело! Сегодня вечером я порешу всех своих врагов… Нос задираете, да?

И послал Георге за девками.

— Приведи мне сюда всех потаскух. Слышишь, Оборвыш! Я хочу разгуляться! Да поживей! Сбегай на вокзал, в отель «Норд», и тащи сюда всех шлюх, чтоб все были здесь и гуляли со мной, вы ведь уже выдохлись. Живей, мне некогда ждать!

Пошел старик, он боялся этого полоумного. Вернулся через час с пятью девками. Заполнили весь трактир. Трактирщик умолял:

— Да идите вы, сердечные, в другое место, с меня уже хватит, не могу больше…

— Ты нас не гневи! — сказал Санду, только что очнувшийся от сна, и потянулся за бутылкой.

— Мы скоро уйдем, — добавил Хозяин. — Уйдем, у нас много дел в эту ночь…

Георге почувствовал на себе его взгляд. Раскусил его атаман, спасения нет. Ужас охватил старика. Он весь дрожал, опустив голову. Бозонча наливал ему стакан за стаканом, чтоб напоить.

— Пей, голубок, пей со мной!..

Митика Чолан пел:

Лист зеленый и спаржа,

Ах ты, подлая душа,

Дай мне ножик мой — перо —

Разглядеть твое нутро.

Он протянул скрипку, и разбойник насыпал в нее монет:

— На, получай, но сыграй мне еще одну: «Солнце прокляло меня…»

Скрипач потрафил Хозяину:

Солнце прокляло меня,

Все село мне — не родня.

Нет ни дома, ни семьи,

Все здесь девки — не мои,

Здесь, воркуя и лаская,

Обхитрит тебя любая.

Ночью ускользнет из дому,

Побежит в постель к другому…

Бозонча сидел, уставившись в стакан. Песня жгла его душу. Митика запел быстрее:

Нет, не на смерть проклинаю,

На женитьбу обрекаю —

Чтоб имел ты трех детей,

Сыновей-богатырей,

Чтоб ты первым похвалялся

И чтоб первенец скончался…

Бозонча в сердцах плеснул вино на пол. Зло посмотрел вокруг. Поднялся с места. Весь почернел, лицо дикое, страшное.

— Все! Все пойдут со мной! — И крикнул трактирщику: — Дай мне бочку вина и повозку, я плачу! Сколько скажешь… Получай!

Он выложил на стол все, что было в кармане. Голубые сотенные подстегнули трактирщика. Он заставил работника запрячь повозку; вкатили на нее бочку с вином и вытащили затычку. Воры и проститутки полезли кто куда мог, ошеломленные и напуганные грозным голосом Хозяина.

— Гони! — крикнул он кучеру. — По Гривице, мимо Северного вокзала и оттуда возьмешь на Трей Койнач…

Георге обмирал от страха, трясясь на задке повозки. Пьяные шлюхи пели, обнимая Санду и Нику. Те шарили у них за пазухами и совали туда снег. Бозонча сел верхом на бочку, из которой выплескивалось пенное красное вино. Воры громко гикали, и народ высыпал к воротам. Позади повозки на снегу оставалась черная полоса, колеса скрежетали.

— Играй, Някшу! Пусть все слышат, как я гуляю! — кричал Бозонча.

Митика Чолан едва держался у борта