Яма - Эуджен Барбу

— Выскочил?

— Да, перевяжи меня получше…

Старик увидел глубокую рану, по краям которой запеклась кровь.

— Ой-ой-ой!

— Замолчи. Отведи меня куда-нибудь в тепло.

Старик обхватил его за плечи и потащил. По дороге Параскив потерял сознание. Георге отнес его на Круча де Пятра к знакомой бандерше и позвал врача. До самого утра Оборвыша била дрожь.

В Кацавей собрался народ, как на медведя глазеть. На заре Хозяин вытащил во двор Дидину в чем мать родила и снял ремень. Заставил музыкантов играть. Цыгане упирались. Пригрозил им ножом. Ничего не поделаешь. Играли и плакали от жалости. Бозонча бил ее. Вся кожа у нее посинела. Хозяин намотал на руку пышные косы, пригнул ее, зажал голову между колен и хлестал куда попало.

— Вот тебе! Вот! Получай гостинец! Кобеля тебе нужно было? Эх, Дидина, погубила ты мою жизнь, Дидина…

Сам плакал, но не унимался. Кричал на музыкантов:

— Чего смотрите? Играйте, не то прирежу!

Полюбовница ползала по снегу и молила его:

— Не бей больше, Бозонча, не бей! Прости меня! Прости…

У нее покраснели руки от мороза и кожа на спине вздулась. Хозяин не унимался:

— Вот тебе! Получай!

— Хватит! — не выдержал Санду, который стоял у крыльца.

Бозонча уже ничего не слышал. Глаза у него выпучились, он искал нож, чтоб отрезать нос изменнице. У него болела рана на руке — Параскив тоже задел его, — и гнев ослеплял.

Санду подумал, что он хочет убить Дидину, и бросился между ними.

— Оставь! — заорал он: видно, еще любил цыганку. — Оставь ее!..

Бозонча хотел ударить и его, но вор ловко уклонился и цеплялся за него, пока не отвлек и не успокоил. Нику отнес Дидину в дом и прогнал зевак, столпившихся у ворот.

— Убирайтесь, ротозеи, по домам, тут вам не цирк!

И приказал музыкантам играть. Цыганам было уже невмоготу. Один за другим они смылись…

Санду разжег в печке огонь, вытер кровь с пола и пошел за выпивкой. Вернулся с несколькими бутылками и закуской. В доме полюбовницы стало тепло. Товарки смазали Дидине спину постным маслом, закутали ее простынями и уложили в постель. Приготовили чай. Поздно вечером очнулась цыганка. Все тело у нее опухло. Кожа горела, ломило руки и ноги. Закричала от боли. Ощупала лицо и увидела кровь, что еще сочилась из разбитых губ. Долго ревела от боли и стыда.

За стеной Бозонча мрачно уставился на голубые лампы. Нику Шкура наливал ему стакан за стаканом. Хозяин чувствовал себя старым-старым, сон не брал его. Глаза пощипывало, тишина стояла такая, что выть хотелось. Когда проснулась полюбовница и он услышал стоны, его снова охватил гнев. Скрипел зубами и грыз стекло стакана. Наброситься бы на нее и заживо кожу содрать. Но Санду сказал:

— Брось, Хозяин, будем здоровы, а Параскив от нас не уйдет. Заплатим ему за все…

Бозонча не ответил. Он подумал о том, что приходит время, когда и остальные продадут его. Теперь все потеряно. И он рявкнул на Нику:

— Поди и скажи, чтоб заткнулась! Чтоб ни звука!

Но постаревшее сердце уже простило ее, она стала ему теперь еще дороже, не мог он лишиться ее, уступить другому. Отныне придется стеречь…

Недели две пролежал Параскив в горячке, немощный, едва живой. Шлюхи выхаживали его, как родного брата, нравилась им его молодость. Георге не отходил от постели.

— Ну как, голубок? — спрашивал, когда тот приоткрывал глаза.

Молодой вор смотрел мутными, осоловелыми глазами. Говорить не мог от боли. Оборвыш звал врача.

— Выкрутится? — спрашивал.

— Не бойся, выскочит, силен как бык.

Радовался старик. Притаскивал красное вино, медвежью силу.

— Пей, Параскив, пей, малый…

После глотка вина вор приходил в себя.

— Больно? — спрашивал Георге.

— Болит еще спина, но ничего! Поправлюсь…

Он глядел в окно и видел крыши домов, покрытые снегом.

— Ох, и не кончается эта зима!..

И вспоминал ту ночь, бегство, холодный свет луны, запах крови и в особенности жгучую боль, глухую ненависть и внезапный обморок. Если бы не Оборвыш, ему бы не выкарабкаться. Хозяин настиг бы его и прикончил там, на пустыре.

Наконец он поднялся с постели и начал ходить.

— Все, — сказал он, — пора на охоту, Георге.

— Какое там охота! Брось, отдохни. Вот весна наступит, тогда за дело возьмемся.

Парень смеялся:

— Я-то выскользнул из его рук, а теперь посмотрим, выскочит ли Бозонча из моих!

— Угомонись, Параскив, плюнь на этого бешеного, не то беду накличешь! Его не одолеть!..

— Плюнуть? Нет уж! Теперь я стану главарем, его песенка спета, я понял. Я не боюсь. Накажу и Дидину, она продала меня Хозяину.

В его глазах блеснула злоба. Еще в ночь поножовщины он заподозрил ее в предательстве. Вспомнил песню, которую Хозяин заказывал музыкантам в трактире. Точно, они сговорились. Но Георге сомневался.

— Мне не верится!

— Почему не верится? Ах, поймать бы ее…

— Ты сам сдрейфил…

— Нет. Она хотела моей смерти, — отрезал Параскив, затем, успокоившись, добавил: — Распусти среди воров слух, что я подбираю шайку, хочу сделать налет на Гривицу, научу настоящему делу! А добыча — всем поровну! Не возьму ни на грош больше. Я люблю, чтоб все по справедливости…

Старик загорелся:

— Ладно, я раззвоню по всем берлогам, что ты жив-здоров и зовешь поживиться…

Так и сделал. Прослышал про это Бозонча. Желчью изошел. Поклялся убить и новичка и наводчика. Узнал Нику Шкура, узнал Санду. Покачали головами:

— Паршивцем стал, хочет обойти Хозяина…

А сами подумывали, что пошли бы за Параскивом, тем более что обещает все делить поровну, но было вроде не по душе, чтоб заправлял ими желторотый. Поднадоел им и Хозяин, постарел он и сдал, потерял вкус к работе. С некоторых пор целые дни проводил взаперти с полюбовницей. Без него как без головы. Застой. Недоставало и Оборвыша, без наводки скучно жилось. Сделали сами пару налетов, вышло слабо. Одна косая, два-три бамбера, гроши, да и только! Легавые же ходили по пятам… А к весне что взбрело Хозяину? Он, дескать, женится на Дидине и закатит свадьбу всем на удивление.

Шушукались:

— Ума решился напоследок. Цыганка из него веревки вьет…

Дошло и до Параскива. Словно кто-то иглой проткнул ему сердце. Он не забыл ее. И позвал Георге:

— Пойдешь к ней, Оборвыш…

— Зашибет Бозонча!

— Молчать, не то пристукну! Разбейся в лепешку, но повстречайся с ней. Скажи, если затеет свадьбу с Бозончей, приду и умыкну ее. Короче, пусть топает за тобой ко мне, пусть бросит его…

Пошел старик. Караулил дня два, пока не