Яма - Эуджен Барбу

проклинали его, он слышал это, но и ухом не вел. Ночью, закрыв ставни, подсчитывал выручку. И словно червь точил его сердце. Будь его заведение в другом месте, он заработал бы в три раза больше! Созрел у него план, которым не делился даже с женой. Если бы нашел то, что хотел, загнал бы и дом и участок, покрыл бы все расходы, ибо участки на Куцариде подорожали, особенно с той поры, как примария проложила каменные мостовые и протянула трамвайную линию до заставы Констанцы и до лавок на Тарапанах. Город теснил окраины. Быстро воздвигались кирпичные здания, и на сырых еще стенах появлялись новые вывески.

Нельзя сказать, что всем одинаково везло. Бывало, месяцами каменщики сидели без работы, тогда и у трактирщика не шли дела. Некоторые домовладельцы прогорали, оставив стены неоштукатуренными. А на Филантропийской окраине позакрывалось несколько лавок.

В прошлом октябре над Куцаридой разразилась небывалая гроза — потоп вселенский.

Наводнение… К полудню побелело все небо. На горизонте собирались тучи, громоздились одна на другую. Затем сорвался ветер. До самого корня сотрясались айвовые деревья в садах. Женщины суматошно бегали по дворам, собирая развешанное белье. Буря срывала его вместе с веревками. Марица затеяла потасовку с соседкой, белье которой перемешалось с ее бельем.

На пустыре был скошен бурьян. Сухая и твердая земля стонала под порывами ветра. Над желтыми обрывами ямы молнии бороздили небо. Вдруг ветер утих. Настала тишина. Неподвижно застыли даже былинки. Темное небо спустилось совсем низко. Издалека глухо прогремел гром. Пахнуло сыростью надвигающегося ливня.

Трактирщик навесил ставни и зажег лампы. Тяжелые и крупные капли, словно град, забарабанили по крышам. Резко похолодало. Разверзлись хляби небесные. Потоп обрушился на окраину. Женщины зажгли лампады перед иконами.

— Господи, матерь божья! Спаси нас! — молились они.

Сначала вздулись канавы. Под окнами клокотали потоки. Дорога к рампе превратилась в сплошное черное месиво. Со стороны железнодорожной свалки струились желтые змеи мусора. Ливень смывал все. Сносил заборы и камни и катил их под гору. Плавня росла и клокотала. Потоки воды раздавались вширь, лизали глиняные стены, валили сараи. Тяжелые водяные валы ломали тонкие жерди. Вода поднялась до уровня узких окон, проникала под подоконники и заливала глиняные полы комнат. Женщины, плача, подымали вещи на кровати, на стулья, брали младенцев на руки. У Марицы унесло ковровые дорожки, у Матея поток подхватил сапожный шкаф. Мастер в одних подштанниках вместе с Петром кинулся с шестами за ним. Сапожник едва успел подобрать обувь клиентов. Ливень унес его колодки, и они, крутясь, поплыли к рампе.

Наконец стихия угомонилась. Дождь еще шел, но уже вяло, как бы нехотя. С цементных ступенек дома глядел Стере на магалу, утопающую в грязно-желтом потоке. Вода достигала окон его погреба. Ребятня пыталась вытащить собачьи конуры, снесенные в канавы.

Вода спадала, оставляя черную липкую слякоть. На улицы высыпал народ, стар и млад торопились поправить разрушенное. Возились до ночи. У Кирики обвалилась стена. Его дочки собирали кирпичи, стараясь приладить их на место. У Спиридона поток разнес сарай, а у соседей выпали оконные рамы.

Трактирщик заметил, что вода просочилась в погреб — бочки покачивались в черной жиже. Кликнул жену и подручных. До утра вычерпывали, они ведрами воду. Выбились из сил. Стере громко кричал и ругался, подгоняя остальных. С грехом пополам установили на место тяжелые бочки с вином.

Вино доставило ему хлопот. Бочки расшатались. Пришлось конопатить их заново. И все зря. Вино зацвело и прокисло. Посетители воротили носы и морщились.

Заплесневели и стены. Он позвал рабочих, чтоб просмолить кладку, вывести сырость.

Прохудились дома на окраине. Покоробились, позеленели от сырости, которая проникала незаметно и повсюду. Напрасно в ту зиму каменщики топили печи. Жилье дышало неистребимым холодом и запахом плесени. На стенах не держалась штукатурка, она крошилась и осыпалась.

Трактирщик выкрасил дом снаружи, чтоб уничтожить следы наводнения.

— Вот что делают деньги, — говорил Спиридону стрелочник. — Будто для него и потопа не было! — И глядел на свою халупу. Она вся пошла, синеватыми разводами плесени.

Когда выпал снег, замазанные навозом трещины опять разошлись. В щели ночью лез холод. Люди спали вповалку. Хорошо еще, что их было много и они грелись собственным дыханием.

У Стере к доме горели камины и холода не чувствовалось.

Трактирщику некогда было думать о чужих невзгодах. Он ездил за вином то в Бузэу, то в Фокшаны; у торговли тоже свои законы — нельзя брать товар только в одном месте. Человек, какой бы ни был хороший, всегда портится, если его балуешь! В Драгошаны Стере заезжал раз в два месяца, нагруженный подарками для любовницы. Когда возвращался оттуда, Лина его не узнавала. Что делала с ним Войка, как задуряла голову — неизвестно, только чужим становился. Бил жену попусту. Лина не давала повода, молчала. А Стере придирался. То ему не нравилось, как подручные подметают заведение, то, дескать, недосчитался денег из выручки. Она никак не могла ему угодить — известно ведь, если муж хочет поссориться, то всегда найдет причину!

Лина встревожилась не на шутку. Поделилась с женой мусорщика:

— Что делать, Аглая, насел на меня мой дурень, бьет почем зря. Как вернется с дороги, и не глянет!

Старуха подумала-подумала, покачала головой и сказала:

— Твой молчун связался с кем-то там, куда ездит. Я тебя предупреждала, а ты — мимо ушей! Пойдем к гадалке, карты покажут, что с ним и как его отвадить…

Марица жила в глиняной мазанке, рядом с улицей каменщиков. У нее не осталось ни забора, ни ворот, одни гнилые колья от ограды. Спиридон заговаривал: «Поделом этим шлюхам. Промотали жизнь с кобелями! Наказывает их господь за тех жен, которых пустили они по миру!»

И в самом деле, нет дыма без огня. В молодости Марица была красавицей. Все знали ее. Крутила с купцами, дни по гулянкам считала.

Сколько мужчин любили ее, какие богатства ради нее просадили! В те времена она только на колясках ездила и сорила деньгами. Некий Василе Кудалбу, большой воротила, отгрохал ей дом, нагрузил его, как корабль, дорогими вещами, и долгие годы она нежилась там.

Но у молодости, как и у богатства, недолгая жизнь. Купец обанкротился, дом продали с торгов, и она очутилась на улице в чем мать родила. Вдобавок еще ребенок на руках, растить его надо. Трудное дело! С тем, что наскребла, да и с помощью старых друзей она еле-еле подвела под крышу две комнатушки на Куцариде.

Она умела ворожить, заговаривать мужей, чтоб вернулись домой, к семье, а в карты смотрела, как в открытое окно. И