Яма - Эуджен Барбу

Ворожила ли Марица, не ворожила, а порвал Стере с любовницей.

Дело было так: собрался он к Войке — несколько месяцев не видел ее. В конце Гривицы он остановил обоз и зашел в лавку. Купил платья, туфли и чулки.

По дороге покрикивал на возчиков, ругал, что медленно едут. Миновали Питешти. Начинались леса. Холмы порыжели. Мелькали сады и виноградники. По пыльным дорогам тянулись возы. Ветер тряс пустые головки подсолнечника и табачные листья. Ох, как манили драгашанские тополя трактирщика! Он еще пуще погнал лошадей.

— Спешит хозяин! — переговаривались возчики. — К зазнобе летит.

Городскую заставу проехали галопом. Подъем был легким. Узкая извилистая дорога среди виноградников казалась Стере бесконечной.

Крестьяне встретили его радостно. Пахло мустом[12] и виноградом, который давили ногами. Войки не видно было. Он спросил, где она. Засмеялись уклончиво. Какая-то женщина осмелела:

— Нашла и она себе молоденького, чего ей ждать папашку? Он отвезет ее в Чепары к своим родителям.

Холодно стало. Ветер срывал широкие виноградные листья, сметал их в канаву. Спускалась ночь. Из-за холмов вышла Вечерняя звезда, потом Большая Медведица.

Жаль было денег, выброшенных на платья, в самый раз их выручить. Он сторговался, уплатил за вино сполна. Хотел поскорей уехать. Остался один у подвод, кипел гневом. Возчики гуляли невдалеке. Пришли и музыканты. Ему вспомнилось ее тело. Почувствовал себя старым, лишним.

Раздались звуки кобзы и пение. Захотелось напиться. Возчики сидели у подвала и чокались кружками. Потребовал и он вина, жадно выпил. Спросил еще и еще, пока не ощутил, как тепло расходится по всем жилам.

Подозвал музыкантов. Всю ночь цыгане играли ему «на ушко», под сурдинку, и все зря. Не смог забыться. К утру у него была ясная голова, а сердце в тисках. Нагрузил бочки на подводы, поругался с возчиками, которые норовили еще остаться…

По дороге, спускаясь с холмов, он признался себе, что ушла его молодость. И вдруг внизу, у Драгашанской заставы, кого послал господь ему навстречу? Войку. Она быстро-быстро шла в гору. Лицом округлилась, разрумянилась, пряди волос слиплись на лбу.

Стере соскочил на землю. Крикнул возчикам, чтоб ждали его на окраине. Войка растерянно остановилась.

— Это правда? — спросил он.

Она в смятении опустила глаза. На шее монисто, а в ушах поблескивали серебряные серьги — его подарок.

— Уезжаешь в Чепары?

— Да, еду, — ответила еле слышно.

— Почему не дождалась меня? — спросил Стере со страхом и яростью в голосе.

Помялась Войка, потом взглянула на него:

— Ты, папаша, сегодня здесь, завтра там, а мне нужен мужик на каждый день…

Оскорбился трактирщик и сплюнул в пыль:

— Шлюха! Отдай монисто и серьги, от меня ведь!

Не успела она ответить, как он сорвал с нее монисто. Войка тупо глядела на него. Дикари, и те не отнимают дареного! Стере подобрал рассыпавшиеся бляшки, выпрямился и крикнул:

— И серьги!

Она хотела отцепить их, но он ждать не стал. И рванул серьгу, разорвав мочку уха. Все это было ему ни к чему, но и ей не хотел оставить. И, ругаясь, пошел вслед за возчиками.

Войка осталась на дороге, ощупывая мочку. По шее стекала тоненькая струйка крови, как ленточка.

До самого дома Стере не вымолвил ни слова. Въехал во двор галопом, стоя на облучке повозки, во главе обоза. Он вырвался вперед на Гривице и без устали хлестал кляч. Одной рукой держал вожжи, а в другой — кожаный кнут со свинцом на конце. Бил так, чтобы слышала вся магала, что он возвращается с новым товаром. Стоящие у колонки женщины глядели вслед, прикрыв рот рукой. Детишки шарахались с дороги, чтоб не попасть под копыта, собаки заливались лаем. Трактирщик с развевающимися на ветру волосами красовался, стоя во весь рост и погоняя лошадей.

У ворот гаркнул:

— Эй, Лина, отворяй!

Любил подымать на ноги весь дом. Подручные широко распахнули створки ворот. Стере крикнул возчикам, чтоб не задели деревья, и осадил коней:

— Тпру-у, болезные! Тпру-у!

Осторожно скатили бочки и поставили на попа. Установили на ступеньках погреба скаты — две доски с металлическими наконечниками — и на канатах спускали бочки. Вино плескалось, и его свежий запах щекотал ноздри трактирщика. Это его добро, здесь, под железными обручами, клокотала его кровь.

И только после того, как перекусил с возчиками, Стере вспомнил обо всем, что случилось. Он взвесил на руке золоченые бляшки, пересчитал их. Две затерялись…

Сердце трактирщика очерствело. «У каждого своя судьба! — говорил он себе. — Если всех жалеть, до чего можно дойти?» Иногда оторопь брала. Многое видел. Бедолаги даже в этой яме не приживались. Продавали дома и переселялись к заставе Констанцы.

Взять хотя бы этих горемык железнодорожников, он знал их как свои пять пальцев. В четыре пополудни они возвращались с работы, неся в черных от угля руках пустые чемоданчики. Из-под широких замасленных кепок сверкали злые, настороженные глаза. Они здоровались, требовали свою мерку цуйки, их изможденные лица чуть-чуть светлели при виде водочки; жадно выпивали стопку и, если у них завалялась по карманам мелочь, заказывали вторую.

Жизнь ухудшалась. По субботам трактир уже не шумел ульем, как когда-то. Одним урезали жалованье, других повыгоняли с работы, детишки плакали от голода. Беднота вечно концы с концами не сводила. А каменщики, им легче было? Иногда месяцами простаивали. Чем кормить ребятишек?

Не успеешь с зимой разделаться — сборщики налогов тут как тут. Их было трое: рыжий, с негнущимися ногами, длинный как верста, одежда болталась на нем; второй — подручный, с барабаном на шее, и, наконец, жандарм с винтовкой за спиной.

Первый держал под мышкой туго набитый бумагами портфель. Они начинали с каменщиков. Зачитывали списки, вызывали людей к воротам, вручали бумаги и грамотных заставляли расписываться.

— С тебя следует столько-то… — говорил рыжий. — Если не внесешь в течение недели, опишем твое барахло!

Откуда у каменщиков деньги? Ничего ведь не заработали.

— Может, шкуру с нас спустите? Только она и осталась! — говорили они.

— Знать не знаю. У нас приказ, и мы исполняем. С властями не шутят!

— А власти — это кто? — спрашивал Цулук.

— Как кто? — удивлялся рыжий. — Король и государство, которые защищают всех нас, кормят армию, чтоб не напал враг, не отнял у нас жизнь и все, что есть…

— Да, кроме жизни, ничего-то у нас и нет…

Это была правда. Стере хорошо знал. Все их имущество — кровать да шкаф, если не считать стола и табуреток.

Через неделю рыжий возвращался. За ним кляча с трудом тащила телегу. Женщины вопили:

— Едут раздевать нас! Не пускайте их. Не пускайте!

Выбегали и ребятишки с рогатками.