Яма - Эуджен Барбу

Напрасно филаретские воры ждали у церкви. Свадебный кортеж так и не прибыл. Посаженые вернулись в дом невесты и сказали музыкантам, чтоб те не играли. Пропала гулянка, невесту украли и зарезали жениха.

В экипаже Прапоржику разорвал рубашку Хозяина, чтоб осмотреть рану. Бозонча уже посинел. Дотянул лишь до ворот полюбовницы. Пробормотал:

— Похороните меня с музыкой…

Он истекал кровью, глаза помутнели. Успел только увидеть небо, белое, как подсиненное белье, и шелковицы, облепленные драчливыми воробьями.

Посаженый рыдал у него на плече и сжимал холодеющую руку:

— Не умирай, друг! Не умирай, сегодня же твоя свадьба!..

И вместо свадебной фаты соседи вывесили на воротах Дидины черную тряпицу, хлопающую на ветру.

До вечера они колесили за городом, чтоб полиция потеряла их след, и, когда основательно стемнело, спустились в яму, в укромное местечко; уплатили шоферу, своему парню. Георге развел костер, и Параскив отдал цыганку ворам, как обещал. Сперва Санду Счастливчику, потому что была она его и он все еще сохнет по ней, потом подручным, нанятым стариком, и самому Георге, если у того сил еще хватит.

Плакала Дидина, отданная на поругание, но Параскив был неумолим. Продала она его. Напрасно она кричала:

— Не отдавай меня, сердце мое, я твоя теперь!

Он курил, слушая ее стоны и скрывая, что хочет ее, ведь любил же, но должен был наказать за то, что не пришла, когда звал, и выдала его Хозяину.

Свадебное платье превратилось в тряпку.

В ту ночь Параскив потребовал у воров клятвы. Он воткнул в землю нож, которым уложил Бозончу, и сказал:

— С сегодняшнего дня я старший над вами! Кто подымется против меня, от моей руки и погибнет! Это я вам говорю! Будете слушаться меня и в счастье и в беде, и, что добудем, разделю на всех. Поровну каждому! Понятно?

Слушали его со страхом. Пламя костра освещало худое лицо, он сверлил их взглядом, выворачивал душу. Признали воры новую силу.

Дидина все еще ревела, расправляя изорванное грязное платье.

— А ты, — рявкнул Параскив, — если еще продашь меня, знаешь, что тебя ждет!

Воры загоготали. Только Санду думал, что все еще его держит за душу эта горемычная бабенка, которую у него увели. Тайком протянул руку и погладил ее.

Она гадливо оттолкнула его пальцы. Ее тело сводило от боли, гудела голова. Теперь конец ее покою, придется идти за Параскивом и на жизнь и на смерть, быть его рабой…

Соседки вызвали полицию, прибыли комиссары расследовать, как убили Бозончу, и отвезли его в морг вместе с Нику Шкурой. Там их раздели, произвели вскрытие, допустили студентов поупражняться и выдали трупы обратно. Прапоржику похоронил обоих по первому разряду. Потратил уйму денег на катафалк и на оркестр.

— Не играли на его свадьбе, так хоть сейчас сыграйте, на похоронах…

Рыдал Митика Чолан:

— Какой души был человек! Сколько на нас потратил и как гулял…

Плакали и Думитру и Някшу. Только Ангел сдерживался.

Через три дня катафалк отвез убитых на кладбище. Позади шли все воры с Мандравелы и Филарета. Они принесли цветы и были одеты, как приличные господа. Снова собралась толпа зевак. Глазели и стар и млад, как тогда, на свадьбе…

Над окраиной Кацавей плыл запах цветущей акации, а в садах пышно распускались белые и алые цветы, покачиваясь под легким дуновением апрельского ветерка.

За процессией шли музыканты и играли любимые песни Бозончи:

Над черною шалью

Рыдаю в печали,

Ох, мама моя!

Любовью забытый,

Плитою прикрытый,

Ох, мама моя!

Лежу я под сводом

И все год за годом

Жду милой прихода,

Ох, мама моя!

Всю дорогу заливались воры слезами. Цыгане отбивали быстрый такт. Где же он, Хозяин, где Оака, чтоб плясать вприсядку с Нику Шкурой?

На кладбище священник отслужил панихиду, опустили гробы в могилы. Посаженый держался руками за крест над Бозончей и рыдал:

— Умер, кореш, умер!..

Плакали и потаскушки, пришедшие ради Нику, его полюбовницы с магалы, плакали и крестники Прапоржику, когда на крышки гробов посыпались комья земли.

Посаженый раздал мелкую монету набежавшей ребятне, уплатил могильщикам и поехал с женою домой.

О покойниках больше не говорили.

СТЕРЕ

В сумерки рабочие возвращались с фабрики. Жены, все как одна, стояли у ворот. Тогда же возвращались каменщики и мастеровые. Отдавали женам свои пилы и кельни и входили во двор под лай собак. Женщины приносили тазы с водой. Мужья первым делом разувались и мыли свои натруженные ноги. Над Куцаридой спускалась дымка, как одуванчиковый пух. Запах горячей мамалыги распространялся по всей магале. В лавках зажигались огни. Ребятишек посылали за цуйкой. Женщины вываливали мамалыгу из круглых казанков на низкие трехногие столики. Водка была мутной, и после нее пекло в горле. Каменщики жевали медленно, устало. Кислые щи, горячие и смачные, щекотали нутро. К ногам ластились псы в ожидании костей. Это был святой час ужина. Слышались ленивые вечерние выкрики петухов.

Спиридон разбивал луковицу огромным черным кулаком, глубоко вздыхал, с любовью глядел на маленьких ребятишек, спрашивал про Ене, затем принимался за еду.

Рядом Гошнете, отложив свои колодки, разрезал помидоры сапожным ножом и откусывал хлеб. Марица звала Оприку. Сорванец не отвечал. Она ждала несколько секунд и, лишь услышав шлепанье его босых ног, садилась за стол. От соседей несло чесночным соусом. Вокруг зажженных ламп роились комары. Старухи махали грязными кухонными полотенцами, отгоняли мошкару. Из заведения Стере доносилось пение посетителей.

Осенью трактирщик привозил белое, с морковным привкусом вино. Никто не мог усидеть дома. В субботу вечером рабочие получали жалованье. Тот, кто по дороге не завернул к Стере, сразу после ужина быстро подвязывал тесемки, надевал чувяки и спешил в трактир, чтобы другие не обогнали.

Дома жены вытаскивали из сарая большие корыта для стирки белья, наливали горячую воду и мыли детям головы. Помазав им пупки постным маслом, заворачивали ребят в грубошерстные одеяла, заставляли молиться и целовать края икон в деревянных окладах, где кишели клопы. Затем стелили заплатанные простыни, взбивали подушки, выливали из ведер помои и, наконец, освобождались. Надевали белые платья и коричневые хлопчатобумажные чулки. Волосы смазывали керосином и подвязывали красными лентами. Красивы в субботу вечером жены рабочих — глаза слегка покраснели от мыла, а руки чисты и белы, как яичный белок.

Дети быстро засыпали, и жены отправлялись на поиски мужей, находя кого в парикмахерской, кого в