Яма - Эуджен Барбу

У вокзала носильщики сообразили, что можно гульнуть за чужой счет. Они побежали за повозкой, подставляя шапки под струю вина. К ним присоединилось и несколько крестьян из тех, кто ждал ночного поезда. Они наполняли вином свои вместительные меховые шапки и весело кричали ворам:

— Ваше здоровье! Ваше здоровье!

Хозяин отвечал им:

— Пейте за упокой души Бозончи! Умер, бедняга! Пейте, братцы!

Санду подхлестывал цыган:

— Щипайте струны, фараоново племя, чтоб вам подохнуть!

Нику Шкура всем на удивление плясал в повозке.

— На здоровье! — кричали носильщики, лакая вино из шапок.

— Играйте, голозадые! — сердито требовал и Хозяин. — Играйте, окочурился ведь Бозонча…

По его лицу на морозном ветру струились крупные слезы. Вор чувствовал, как они стекали по шее, скатывались на грудь. Жгучая боль пронизывала сердце. Он таращился на взбитую копытами лошадей снежную пыль, на толпу вокруг и жалел себя.

Он устал, очень устал…

В доме Дидины горел свет. Он постучал в окно.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Я, Параскив.

Она открыла ему. В одном капотике, цыганка ждала его с накрытым столом, глядела испуганно и плотоядно. Спросила про Бозончу:

— Где ты его оставил?

— В трактире.

— И ничего не пронюхал?

— Куда там! Гуляет с музыкой!

Успокоившись, цыганка усадила его за стол отведать ее яств. Вор проголодался. Она умела принимать гостей. На столе полно еды, дорогие вина.

Дидина тоже отведала кое-чего, но больше смотрела на него. С каких пор он люб ей и лишь теперь рядом! Парень грыз куриное крыло. Губы жирные, глаза сверкают. Взял стакан. Смеялся, ничего не говорил, довольный.

Потом встал. Лампу задул. Дидина вся дрожала.

— Душа моя! — вымолвил он.

Взял ее на руки и уложил на ложе Хозяина. Он вспомнил, как его били в полиции и как он мечтал о ней в тюрьме, о тех днях, когда она уходила, а он оставался за решеткой, о тех ночах, когда он сторожил Бозончу и слышал ее стоны в его объятиях. А теперь он держал ее в руках, и ему хотелось выйти на улицу с ней, висящей у него на шее, и закричать всем ворам: «Каюк Бозонче! Моя Дидина! Никому не отдам! А его изничтожу!»

У полюбовницы словно угли под кожей. Извивалась змеей. Параскив одурел от ее ласк и уже ничего не помнил…

Над окраиной Кацавей поднялась луна, за окнами бушевала метель, ветер выметал со двора снег. В окна проникал смутный свет зимней ночи.

Полюбовница приподнялась на локте и поглядела на спящего парня. Он разбито храпел. Вдруг с улицы, белевшей под луной, она услышала далекий лай собак и звуки музыки. Ее охватил страх. Словно похолодало в комнате. Она стала теребить Параскива:

— Вставай!

Он спал глубоко. Пробормотал:

— Чего?

— Вставай, боюсь…

Тяжело просыпался. Огляделся по сторонам, наконец вспомнил, где находится. Дидина сидела у окна и прислушивалась. Он встал, стряхивая с себя оцепенение.

Музыка приближалась.

И увидела тогда полюбовница во дворе высокую шаткую тень. Она вскрикнула и прикрыла рот кулаком:

— Кто-то там, во дворе!

Он похолодел. Женщина дрожала. Вор натянул штаны и рубашку. Вытащил финку. Дверь отлетела к стене, и на пороге появился Бозонча. Луна освещала его могучие плечи. Одной рукой он держал взмокшего, задыхающегося Оборвыша. В комнату ворвались звуки музыки и пьяные выкрики идущих сзади шлюх.

— Ты здесь, Параскив? — спросил Хозяин.

Дидина упала на кровать.

Парень все понял. Бозонча обернулся к старику:

— Стало быть, это его жена, Оборвыш? Ты ему устроил свадьбу!

И одним ударом свалил его наземь.

Параскив отступил на два шага, стиснул финку и замер в ожидании. Он едва опомнился после своего праздника, подлая истома еще сидела в нем.

Зверски ухмылялся Хозяин, распрямляя могучую грудь.

— Так вот ты какой, новичок!

Он поборол усталость. По дороге в Мандравелу отстранил возницу и сам погнал лошадей. Галопом прискакал. Его мучила мысль, что Параскив в объятиях полюбовницы. Жалел, что не убил его там, в трактире, пока тот не добрался до нее. Неподалеку от дома Дидины повозка увязла в грязи, и он вперед пошел, таща за собой полумертвого старика.

Теперь, глядя на соперника, примеривался, куда ударить. Крикнул тем, кто был во дворе и еще ничего не знал:

— Идите сюда, посмотрите на Параскива…

Музыканты все еще играли. Нику Шкура танцевал со шлюхой. Войдя, все испуганно примолкли. Лишь Думитру в неведении выбивал на цимбалах: блям-блям… Он не протиснулся в двери и, чтоб согреться, быстро работал окоченевшими руками.

Потом шлюхи завизжали…

Мороз ворвался в комнату. Лунный свет облил стены, белые занавески, стол и кровать. Бозонча крепко сжал в руке длинный кинжал и шагнул вперед. Параскив не видел его лица. Их тени качались из стороны в сторону. Хозяин обошел разделявший их стол. Парень настороженно следил за ним. В открытых дверях успел увидеть Санду. Тот испуганно таращился. Хозяин занес кинжал, коротко блеснуло лезвие. Он знал: если метнет — не промахнется. Скинул с головы шапку. Волосы упали на лоб. Он стал похож на разъяренного зверя, изготовившегося к прыжку.

— Забыл ты, кто хозяин над вами, — сказал он. — Шестерых я уже порешил, Параскив! Слышишь? Не смотри, что у меня седые волосы…

Сделал вид, будто отходит в сторону, и бросился вперед. Параскив уклонился. Кулак Бозончи пролетел мимо. На миг он был во власти Параскива. Тот мог проткнуть его сбоку, но ловкость еще не вернулась к нему. Он был как выжатый.

Бозонча расправил спину и, содрогнувшись, ухмыльнулся:

— Пронесло, новичок…

Он понимал, что смерть прошла рядом, и еще пуще разъярился. Молодой вор отступал шаг за шагом. Внезапно почувствовал, что дальше некуда. Сзади стена. Противник был близко и поднял кинжал. Парень увидел острое лезвие у себя над головой, пригнулся, но на этот раз неудачно. Острая боль обожгла спину. Кинжал Бозончи полоснул его вдоль позвоночника. Если б не присел, был бы уже готов. Сквозь распоротую рубашку брызнула кровь. Параскив успел подножкой свалить наземь Бозончу. Он кинулся на упавшего, сжимая в руке финку и задыхаясь от ненависти, но не хватило сил ударить. Рука была ватной. Он понял, что погиб, если не убежит. Бросился к дверям, столкнулся с Санду, сбил его с ног. Параскива гнал страх, кровь хлестала из раны. Оттолкнул проституток, столпившихся на ступеньках крыльца, перевернул цимбалы Думитру и побежал к воротам. По дороге оторвал рукав рубашки и пытался перевязать себе спину. Его бросало в жар. Озирался, нет ли погони. Сам не знал,