Яма - Эуджен Барбу

не поставила свечку в головах у почившего. Принесла корыто и сказала старухе, чтоб та порылась в шкафу, был там какой-то огарок. Затем помогла ей поднять тело.

Ее муж, с которым столько лет делила она ложе, был теперь чужой, холодный.

— Что с тобой? Чего мешкаешь? Хватай покрепче за ноги, спустим его. Смотри не урони!

Отяжелел Гогу. С трудом опустили они его в воду, и Флорика взяла мыло, чтоб вымыть ему голову. Она вспотела и вытерла лоб рукавом. Корыто наполнилось белой пеной. Аглая тарахтела без умолку.

— Вот так, дорогая, с твоим мужем! Давал, говоришь, жару! Теперь же… А как было с Тиликой?

— Ах, бросьте, кума Аглая…

— Говори, негодница, я же старая баба. Никому не скажу — могила!

Вдова никак не могла решиться.

— Не знаю, как вышло, голову потеряла, так красиво Тилика играл на мандолине…

— Вот паскудница! И чего тебе не хватало? Не кормил тебя Гогу? Не одевал? Не любовался тобой, как солнышком? Бывают же такие…

— Расскажи, расскажи, а сама ругаться?

— Я не ругаюсь, но еще узнаешь, как тяжело без мужа в доме. Кто позаботится о тебе? Цирюльник? Я-то вижу, что он за человек, эге-ге! Ты послушай старуху, я насмотрелась на своем веку…

Флорика заплакала:

— Тяжко будет!

Старуха взяла полотенце и вытерла покойника.

— Одежа есть?

— Есть.

— Тащи сюда.

Флорика принесла. Хотела одеть его в свадебную рубашку.

— Оставь, возьми попроще. Зачем щеголять на том свете?

— А что соседи скажут?

— Пошли их к чертям! Ты меня слушай. Придержи вещички, что после него остались! Еще пригодятся.

— Если вы так говорите…

Флорика открыла ореховый гардероб. Расстелила на столе траченные молью вещи Гогу. Почистила их щеткой, навела блеск на туфли. Выбрала чистую сорочку и надела на покойника.

— А мы не побрили его! — вспомнила соседка.

— Действительно! — всплеснула руками вдова.

И побежала звать Тилику.

В его заведении было полно клиентов. Ученики торопливо щелкали ножницами. В клетках распевали щеглы, хозяин считал деньги, сидя у конторки подле двери.

Флорика влетела в цирюльню и, узнав соседей, сидящих в ожидании, заголосила:

— Господин Тилика! Господин Тилика, скорее пойдите побрейте Гогу, пойди-ите! Преставился, он, о-о-о!

Мастер вздрогнул. Услышав, какое несчастье свалилось на ее голову, он встал и перекрестился.

— Царствие ему небесное!

Щеглы продолжали свою веселую песню. Вдова причитала у дверей:

— Умер, бедняга! Покинул меня! Оставил одну, сиротинушку. Горе ты мое горькое!..

— А что же стряслось? — удивлялись соседи. — Вроде жил человек, помирать не собирался…

— Умер, — рыдала Флорика, — только что обмыли его. Не отпустил ему господь больше дней!..

Тилика направил бритву и пошел к Гогу. Он давно не ступал во двор портного. Флорика семенила впереди него, не оборачиваясь.

Идти было недалеко, через два двора. Аглая уже все прибрала. В головах у покойника горели толстые свечи — соседки принесли. Они узнали о смерти портного от жены Спиридона.

Цирюльник погладил щеку белой, пахнущей одеколоном ладонью и посмотрел на усопшего. Гогу лежал, скрестив на груди руки.

— Ушел и ты! — пожалел его парикмахер. — Ушел ты, брат Гогу! Видно, так суждено, чтобы я тебя брил!

Женщины плакали.

Тилика густо намылил лицо покойника и провел бритвой по посиневшим, застывшим щекам. Щетина звенела, как сталь.

Когда он кончил брить, вдова помогла ему обмыть лицо усопшего и припудрить его.

— Вот тебе и человек! — сказала Аглая, связывая покойнику пальцы скрещенных на груди рук красной ниткой, чтобы они не разошлись, и вложила в них серебряную монетку на уплату посмертной пошлины. — Сегодня ты есть, а завтра сыграл в ящик!

Спускались сумерки. Одна из соседок отправилась в церковь, чтоб позвать священника и принести черный флаг. В конце улицы появилась стайка детишек, возвращавшихся из ямы. Они бежали, подымая за собой тучи пыли. Быстро стемнело. Во дворе собрались бабы, пришедшие для ночного бдения над умершим. Вдова вынесла скамейки и поставила их у стены дома. Освободила одну комнату и взяла у соседей лампы. Надела черное платье и повязала голову черным шелковым платком. В распахнутые окна уходил дым от ладана. Желтые свечи в головах у покойника горели медленно, капая горячим воском на простыню.

Часов в девять прибыл и священник, пришли и подручные столяра, чтоб снять мерку для гроба. Батюшка натянул на себя облачение и открыл книгу. Договорился с вдовой, когда совершить панихиду. Мастеровые записали на бумажку, какой длины и ширины сделать гроб, и ушли. Флорика послала соседку в трактир за цуйкой. Началось бдение.

Бабы заполнили весь двор. Все были тут: Мица принесла охапку белых хризантем из своего сада; худая, высохшая Тинка, бормоча что-то непонятное, трижды перекрестила все углы дома; Ликсандра неподвижно глядела с порога на покойника; Маргиола, вдова Миалы, накинувшая на голову длинную черную шаль, свисавшую до пят, следила за свечами, а Кирица стояла рядом с вдовой и советовала:

— Когда будешь подметать, сметай сор за избу, чтоб не прибрал тебя господь вслед за умершим!

— Верно, она знает! — вмешалась Аглая. — Она грамотная…

Бабка Мица удивлялась, почему усопшего не положили головой к дверям.

— Нехорошо, бабоньки, нехорошо! Когда гроб принесут, припомните, нельзя так оставлять, слышишь, Флорика?

А вдове кого слушать? Кивала головой, что поняла, и делала то, что сама знала. В ворота уже входили и старики. Их было человек восемь, седые, с редкими волосами и густыми жесткими усами. Ступали размеренным шагом, сняв шляпы. Они никогда не пропускали бдений. Давно страдали бессонницей и, как отдавал кто-нибудь богу душу, непременно являлись попрощаться, тем более что за разговорами быстрее проходила ночь и перепадало по стопке.

Аглая знала всех. Правда, и они убывали. Прошлым летом их было больше. Они целыми днями неподвижно просиживали, опираясь на палки, у ворот, ждали, когда потеплеет. Говорили редко, кашляя и потея. Издалека можно было подумать, что это старцы-патриархи в белом облачении. По пятницам присутствовали на всех церковных службах, не говоря уже о воскресеньях! Выстаивали с восьми утра и до самого конца проповеди, подремывая, покачивая головами в знак того, что все понимают.

Внуки за ними присматривали, держа наготове их смертное; кого бог забывал на земле, тот переваливал и за сто лет. Деды постоянно исповедовались, как женщины, и соблюдали все посты, чтоб попасть в рай примиренными с миром. В поминальную субботу сидели рядышком на паперти, ожидая своей доли кутьи. Были они благочестивыми, и не раз женщины с уважением целовали им руки.

Когда ветер развевал черный флаг, окраина узнавала, что умер еще один старик. Они отрешенно уходили в мир праведных, словно и не жили на земле.

К полуночи разговорились. Бабки согрелись