Яма - Эуджен Барбу

трактире. Тилика в субботу разрывался — стриглись все мужчины магалы. Он взял себе в помощь ученика и двух подмастерьев, но те увлеклись мандолиной, работали с прохладцей. И это сердило цирюльника, потому что, как он говорил, мандолина мандолиной, а работа работой.

Жены заглядывали в запотевшие окна цирюльни и, если мужей там не было, шли к трактиру Стере и в темноте караулили их. Мужья горланили песни, горячились. Вспыхивали от любого пустяка. И тогда лупили жен. Наматывали на руку косы своих цыганок, молотили их кулачищами, ногами топтали. Стон стоял по всей магале. Вопила жена Гюлы, выла жена Шандора. Черти вселялись и в Матея. Он переворачивал вверх ногами весь дом.

К утру мирились. По воскресеньям мужья выводили жен на прогулку, навещали родню. Женщины надевали зеленые ситцевые платья в горошек и туфли на высоких деревянных каблуках с кожаными шнурками. Длинные рукава скрывали вчерашние синяки. Жены гордо вышагивали рядом с хмурыми, молчаливыми мастеровыми, которые чувствовали себя неловко оттого, что коробились их короткие, плохо отутюженные пиджаки и жали остроносые ботинки, надеваемые только по праздникам. От всего этого у отцов семейств опять пробуждалась жажда. Косо поглядывали на жен — они их и били, они и любили.

Держась за руки, вместе с детишками пересекали Гривицу, разглядывали витрины. Огибали депо и направлялись в те кварталы, где жили их посаженые или крестные. Там за беседой и заставала их ночь. Взопревшие от духоты, размякшие, с расстегнутыми воротниками, вздыхали напоследок и собирались домой. Утром в понедельник вскакивали засветло и отправлялись на работу, так и не отдохнув.

Глядишь, то у одного, то у другого пацаны становились парнями. Женили их. И дочки невестились. Платья вдруг оказывались короткими — зимой коленки мерзли. Девушки носили каменщикам еду на стройку. И парни подстерегали их за горами песка. Шикали:

— Тс-с, милашка!

Те словно оглохли.

— Эй, мамина дочка! Поди сюда, красотка! — И норовили облапать. Они — ни в какую. Убегали.

— Скатертью дорога! — сплевывали вслед им кавалеры.

Как подрастали девки, сами выходили на дорогу, ждали работяг, толкались, хихикали, заигрывали. Шутки шутками, а порою являлась какая-нибудь домой вся в крови. Пряталась, чтоб никто не видел. Тайком отмывалась и ложилась в постель.

Но от своего не отступала.

Отцы частенько ходили по пятам за своими дочками, крыли их на чем свет стоит:

— Под хвостом печет? Вот я тебе всыплю!

— Убью, если еще раз поймаю! Мужика учуяла?

— Сучка! Вся в мать!

Ни одна не миновала побоев. У мастеровых тяжелые руки. Били так, словно гвозди в стену вгоняли.

С наступлением весны гудела вся магала. Кровь играла у девок. Они сбрасывали толстую зимнюю одежду, молодые груди топорщили их ситцевые блузки. Подрастали одна за другой. Ноги становились длинными, как у аистов, какая нагуливала живот, ту соседи с трудом спасали от родительского гнева. Работяги били, не шутили! Отцы напрасно старались держать дочерей в страхе божьем. Целые дни на работе, разве усмотришь?

Лет с семи детишек брали с собой на работу.

— Мой попом не станет, — говорил Цулук, — пусть привыкает класть кирпичи.

Многие рассуждали так же. В школу посылали только из страха перед учителями, но через год-другой брали ребят на стройку.

— Брось книжки! Поработай с раствором!

Там они и росли. Среди рабочих и цыганок. Спали рядом со старшими и во всем подражали им. Ругались матерно, мигом перенимая словечки взрослых. Просыпались по ночам и видели цыганок голышом в объятиях мужей. К тринадцати годам заглядывали под юбки сестренкам. Просвещали младших:

— Это у тебя что?

— Пупок!

— А это?

— Стыдно…

— Говори, паршивка!

— Не скажу…

— Говори, не то прибью.

— Это…

— Молодец! — хором смеялись каменщики.

— А у мамки что?

— Ну-у-у…

— Отвечай, паршивка!

— Это…

И опять хохот. Дети учились курить махорку.

— Так веселей, — говорили они.

В четырнадцать лет были худющие, росли плохо. Ждала их чахотка. Многие умирали, такая была жизнь.

Был у слободских трудяг и свой особый день — суббота, когда можно погулять, потрясти мошной, петь и пить вволю. Чувствовали себя королями! В четыре пополудни бросали инструмент, умывались, надевали латаные рубашки и собирались под строительными лесами в ожидании денег, которые выдавали мастера. Приятно шелестели голубые бумажки и хорошо пахли. Они складывали их, прятали по карманам. Заходили в парикмахерскую, брились и — прямиком в кабак. Пили цуйку вместе с подростками. Море им было по колено!

Мимо трактира проходили девки. Размалеванные, с красными губами, надушенные одеколоном. Шли танцевать на Гривицу или на Тарапаны. Выряжались в самое лучшее, что у них было. В ушах серьги, на шее бусы. Чтобы нравиться парням.

Рабочие подзывали их, стоя в дверях с рюмками.

— Эй, рыбка, куда плывешь?

— Эй, мартышка, поди сюда, разопьем рюмочку!

— Фира, гляди, у тебя чулки сползли…

Девки не оборачивались, спеша на зов скрипок. По всей окраине гремели граммофоны, и допоздна теплилась радость последнего дня недели, субботы…

Только Стере со своими подручными не отдыхал до самого понедельника. От посетителей отбоя не было — так разрослась магала. Даже с помощниками не поспевал, взял еще одного. Приходилось следить в оба, чтобы кто-нибудь не надул — того и гляди, норовят улизнуть, не расплатившись.

А у Лины сверх всех хлопот еще и забота о ребенке, ни на минуту не оставишь, уже начал ходить и лопотать. «Скоро, — думал Стере, — подойдет срок и ему идти в школу!»

Можно было бы закрыть заведение пораньше, но как заставишь себя отказаться от денег, которые прямо в руки плывут? За два года он пристроил позади корчмы дровяной склад, зимой продавал горемыкам дрова, и отсюда тоже перепадала копейка.

Росла округа, росла в нем и неуемная жажда наживы. Вспоминал слова своего хозяина: «Стере, пусть гуляют другие, твое время придет! Когда накопишь столько денег, что и не сосчитать, тогда все тебе будет дозволено!»

Деньги идут к деньгам, если им помогаешь. Он уже не выходил с женой на прогулку. В праздник ли, в будни — Лина в доме или за стойкой. А он все больше в бегах. То за дровами, то за вином. Крутил-вертел тысячами, как спичками. С долгами давно рассчитался. Откладывал из дохода, чтобы купить торговое место на Гривице. Но до этого было еще далеко! Стал подливать воду в вино, когда напивались простофили. Им-то что? Считаться с ними — дома не построить! Он и шкуру содрал бы с завсегдатаев, лишь бы шли денежки, ведь без пятидесяти тысяч ему не выбраться из Куцариды!

Зимой он поливал дрова водой из шланга, чтоб намерзла ледяная корка и весу им прибавляла. И не стеснялся — вместо ста килограммов давал девяносто. Женщины