Яма - Эуджен Барбу

Улюлюкали. Барабанщик бил двумя палочками: «Бум! Бам! Бум!» А сборщики налогов входили в дом, вытаскивали и укладывали на телегу колченогие столы, стулья — все, что находили.

— Внесете деньги — берите вещи обратно, — говорил рыжий.

Бабы выкрикивали проклятия, падали на колени.

— Господи, как терпишь ты это?

— Как же, — подскакивал кум Фане, злой на язык. — Нет у бога других забот! А ну, поднажмем и сбросим этого с козел, поглядим тогда…

Жандарм спрыгивал на землю и к нему:

— Эй, ты, сейчас свяжу тебя!

— Связывай!

Вокруг собирался народ. Глаза у всех пылали гневом. Сборщики налогов торопились уехать, напуганные поворотом дела.

— Это вам боком выйдет! — пророчила вслед Марица. — Пусть чума падет на вашу голову и на ваших детей!

— Господи, матерь божья, покарай их геенной огненной!

— Да пропади оно пропадом, это ваше государство, негодяи, разбойники!

Должнику оставляли только кровать, чтоб ему было на чем голову преклонить, — так закон гласил.

Телега удалялась, нагруженная доверху, провожаемая улюлюканьем мальчишек и лаем спущенных с цепи псов. На козлах изредка приподымался жандарм, угрожающе потрясая винтовкой с примкнутым штыком.

Стере глядел со двора и сознавал свою силу. Великое дело — иметь деньги, вовремя платить долги, быть в хороших отношениях с властями. Никто тебя не побеспокоит. К нему рыжий приходил, сняв шляпу. Уважал. Он в ответ угощал того цуйкой. А чем мог помочь соседям? Тот же господин Василиу, бывший его хозяин, говаривал:

— Свет неглупо устроен, Стере! Что было б, если б у всех всего было поровну? Подумай сам! Должен же быть кто-то, кто прислуживает. Вся хитрость в том, чтоб быть сверху, чтоб тебя не подмяли. Когда об, этом речь, то не прощай и родному отцу! Упаси бог уступить божий мир беднякам, они его ухлопают. Как возьмут верх, как уцепятся — не выпустят из рук! Добро для других начинается с добра для себя, вот в чем суть…

Однажды Стере взглянул на белые голые стены своего заведения при неясном сумеречном свете. И ему пришло в голову, что он не оставит на этих камнях никакого знака и что, когда уедет отсюда или умрет, люди не будут знать, кто возвел это здание. Надо бы, как затеет оштукатурить стены, заставить каменщика вывести под стрехой крупными буквами:

«Владелец Стере Драганой».

В СТЕПИ У ФОРТА «КАЦЕЛУ»

Пропали и музыканты!

Кто теперь будет играть куцаридцам? Хорошие ребята были цыгане. Знали, что надо бедняку. От святого Дмитрия не отдыхали до самой весны. Когда по сараям начинали точить ножи, чтоб закалывать свиней, черноглазые были тут как тут со своей музыкой.

На рождество они объявлялись с Гривицы, заходили к попу и играли ему олтянские песни, затем к трактирщику — попробовать его винца — и завершали обход в конце Филантропийской окраины, у ворот Таке Сакеларие, фонарщика, где их уже ждали крестьянские сдобы, желтые, как пиво, да горячая цуйка, что гонит дрему.

Ангел едва тащил свой старый, видавший виды черный контрабас, громадный, как амбар, в чреве которого дремали сказочные песни. Митика Чолан, старшой, поторапливал его, стоило лишь где-нибудь задержаться:

— Эй, шевелись быстрей, кончается день, а мы еще ничего не успели. Ждет народ, чтоб потешили мы его песнями!

Легко говорить тому, кто несет под мышкой спичку-смычок и рыбешку-скрипку или, как Някшу, аккордеон на бедре, а каково Ангелу, взвалившему на себя «проклятущего» — так его инструмент называл Думитру; он-то понимал, ведь и ему оттягивали плечо ремни от цимбал, кости ломило…

Цыгане не оставляли без музыки ни одного двора. Играли на богатых свадьбах и на воровских гулянках, знали прихоти ремесленников, возвращались вперевалку, как утки, усталые, но с карманами, полными монет. Всякого натерпелись. Не их ли какой-то сумасброд вроде Тити Арипэ заставлял зимой, в страшный мороз, лезть на деревья и играть «Вечную память»? И лезли. А как отделаться от яростного Пику Калата, мясника с Гривицы, когда он, хватив лишний стакан вина, лепил им слюной на лбы сотенные бумажки и требовал сыграть «Кто на свете не тоскует…» Музыкантам некогда было и передохнуть, ублажая слушателей…

Зима — это их время! А весной худо приходилось. Гнались за каждой копейкой. Семьи большие, по шесть-семь ребятишек, все голодные, хворые. А Думитру содержал и калеку-жену. Тащил в дом все, что попадало под руку. На заре, валясь от усталости и бессонной ночи, делил между своими детишками ломти хлеба, которые крал на гулянках и совал незаметно в глубокие карманы драных штанов. Чаевые забирала жена и прятала под матрас. Когда он ласкал чумазых ребятишек, нельзя было признать в нем того разбитного запевалу, что к утру заводил похабные песни. Ибо на самом деле Думитру был человеком тихим, стеснительным и, когда смеялся, прикрывал рот рукой, как бы извиняясь.

Об остальных что и говорить? Едва сводили концы с концами. Някшу был вдобавок и выпивохой, спускал все заработки. Ходила за ним по пятам жена, красивая высокая цыганка с пышными косами. И бил же он ее, болезную, спуску не давал! Ангел и Митика Чолан старались держаться. Певец откладывал деньжата, выстроил мазанку, для детей копил. А самый молодой, конечно, тратил деньги на красивых цыганок, покупал им то платочек, то еще чего-нибудь, хоть и с оглядкой — приберегал и для себя.

Бывало, ссорились, не поладив при дележке, разбредались в разные стороны, а, глядишь, в конце концов снова все вместе: на масленицу, на крещение, на ярмарках собирали народ на пригородных гулянках и по окрестным селам Бухареста. Так и смерть застала их вместе.

Это случилось зимой в степи у форта «Кацелу»…

Однажды в понедельник их настигла метель. Они возвращались со свадьбы, где играли с ночи на воскресенье. Повременить бы им немного, да, видно, позвала их та, что ходит с косой. Ведь посаженые умоляли:

— Поиграйте, ребята, и сегодня — хочется еще погулять, да и погода дрянь. Сами видите, пойдет снег…

А Митика — нет и нет, ждет его, мол, жена, ей есть нечего.

— Ребята, отвалим вам еще триста лей, поиграйте до вечера! — попросил жених.

— Никаких! Нам пора! Люди мы или нет? Бери, Ангел, свой «проклятущий» и пошли! — набросился Митика на губастого, который еще не прочь был остаться ради денег.

Устали они смертельно.

Часа в четыре сели в санки.

Поглядели вверх — небо почти черное. Все кругом замерло. Снег был какой-то лиловый. Над пустынными полями Мунтении носились вороны. Метель гнала их впереди себя. Музыканты молчали, думали каждый о своем. Някшу в уме подсчитывал, по скольку придется на брата. Он обещал купить сережки