Яма - Эуджен Барбу

разве что на донышке наскребешь. Если не знаешь где что, без свечи не обойдешься, но старуха знает. На глиняном полу возвышается куча песка. Песок воняет — в нем облегчаются бабкины коты, — но под ним, в холодке, лежит морковь, красная, величиной с кукурузный початок, живая, шишкастая и твердая, в самый раз об эту пору — ешь, жуй, освежай застарелую кровь. Маргиола садится на корточки, возится, перебирает овощи и кладет в подол. А у бабок слюнки текут.

— Чего ты там копаешься? — нетерпеливо спрашивает Кирица.

— Что она говорит? Что говорит?

— Спрашивает, чего там копается Маргиола…

— Ясно же, выбирает! Выбирает морковку, чтоб лучшую нам не скормить…

Вдова с полным подолом переступает порог, внося успокоение.

— Цыц, ненасытные! Несу, вот она…

И наделяет каждую холодной свежей морковью. Тинка щупает свою, зубоскалит, как водится у старух, поминая былую силу покойных мужей, и принимается грызть. Ей-то что, во рту сохранилось несколько зубов, но как быть остальным, беззубым?! Мица просит нож и очищает свою. Срезает отсыревшую корку, бело-зеленую плесень с боков и складывает все на бумажку, чтоб не сорить, затем долго сидит молча, передав ножик другой старухе. Бабка Ликсандра тщится разжевать, упрямо мусолит морковку болящими деснами и громко заявляет:

— Не та морковка. В прошлый год была посвежей…

— Врешь ты, — встревает Кирица, — моя прямо сахарная…

— Что она говорит? Что говорит? — волнуется Ликсандра.

— Что говорит? Говорит, что ей попалась сладкая…

— Надо песок сменить, он отсырел, уже не годится… — наставляет Тинка.

Маргиола вспыхивает:

— Напросились на угощение — нечего нос воротить! Теперь вам уже и песок нехорош! Дай бог здоровья нашему примарю, проведет еще выборы и привезет песок. Тогда и сменю его…

Бабки переглядываются и смеются. Права старуха: что бы они делали без примаря?..

Как подоспели выборы, пришло кому-то в голову вымостить Куцариду! Услышали слободские — обрадовались. Может, даст господь, будут ходить по камню, надоело грязь месить! Близилась осень, поглядывали люди на небо — не к дождю ли, — хмурились. Летом оно еще так-сяк, пусть даже ноев потоп — выйдет солнышко и высушит лужи. Но после сентября только держись!

Миновав Гривицу, мужчины и женщины — все снимали обувь, чтоб не испортить ее, и шли домой по примеру апостола Павла, сохраняя в целости свою гордость — туфли, ведь они нужны на праздники: на пасху, рождество, по воскресным дням. Поэтому когда появился на перекрестке против заведения Стере некто высокий и велеречивый, то, ясное дело, люди стали прикидывать: кто бы это мог быть и что ему до их горемычных душ? При нем был барабанщик, как у сборщика налогов, так что народ заволновался. Вышел на улицу парикмахер, за ним трактирщик, сапожник Гошнете — вся магала.

Долговязый сначала выпил стопочку, затащив трактирщика в заведение, потом угостил и какого-то оболтуса, сторожившего две повозки: одну с камнями, другую с песком, и, придя в должное расположение духа, оглядел собравшихся. Народ любопытствовал: что будет дальше?

В толпе — женщины, дети и несколько бездельников. Все глядели на черный, лоснящийся на локтях сюртук пришельца, на его твердую шляпу с круглыми полями и на очки в оправе. Смотрели и ждали. А тот не спешил. Лишь когда возчики разгрузили камень и песок перед дверями трактира, он, еще раз окинув взглядом зевак, встал на принесенный трактирщиком стул. Первым долгом вытащил пачку голубых афишек и бросил в толпу. Люди быстро подобрали в грязи листки.

Это было прошлой весной. Так же дул ветер; слободские, довольные тем, что кончилась зима, готовы были послушать чудака. Кое-кто из неграмотных держал листовку вверх ногами.

— Что пишут там, сынок? — спросила бабка Маргиола какого-то паренька, который, видать, побывал в школе.

— Ты стой и слушай, бабка, — посоветовал он ей, — сейчас этот верзила говорить будет…

Бабка Маргиола закивала. Верзила попросил передних подойти поближе и закричал, как дьякон, дребезжащим голосом:

— Братцы, господин примарь Вергу решил замостить вам улицы, потому что, братцы, нельзя больше так! Верно?

— Верно, — ответил кто-то вялым голосом.

— Может, даст господь, и избавимся мы от этой грязи, я уже сыта ею по горло, — шепнула вдове только что подоспевшая Мица.

Маргиола ткнула ее кулаком:

— Молчи, дай послушать, что еще скажет…

— Ибо, братцы, — продолжал кричать долговязый, — земля румынская стонет от воров и бездельников. Наша партия либералов полна решимости покончить с воровством, водрузить знамя честности и свободы. Вот почему господин примарь Вергу хочет начать с вас, вымостить вам улицы, — вам, более всего страдающим от отсутствия городских удобств.

— Что он говорит? Что говорит? — спрашивала бабка Ликсандра, без которой не обходилось ни одно сборище, как март без постных дней.

— Он говорит, что придут либералы мостить нам улицы… — крикнула ей в ухо бабка Мица.

— Ага, либералы… чего орешь, я не глухая…

Стоящие в сторонке мужчины, люди бывалые, покачивали головами: «Как бы не так, мы уже слыхивали…»

— Братцы, — кричал охрипший пришелец, — надеюсь, вы поняли, что нужно делать на выборах? Голосуйте все за отца нашего города, за господина примаря Вергу. Его избирательный знак выглядит так…

Не переводя духа, он вытащил из кармана афишу побольше, посредине которой красовалась фотография мужчины средних лет, а под ним три толстые голубые палочки. Толпа смотрела как баран на новые ворота.

Долговязый сделал знак барабанщику, тот ударил три раза в барабан, и верзила снова обратился к толпе:

— Итак, братцы, мы договорились, все голосуют за господина примаря Вергу! Да здравствует отец нашего города, кандидат либералов Вергу! Вергу!

Барабанщик выбил дробь в конце речи, и толпа разошлась. Верзила зашел в кабак, выпил еще по стопочке с каменщиками и, задурив им головы обещаниями, набросился на стоящего за порогом оболтуса:

— Ты гляди, чтоб не растаскивали камни и песок, это казенное добро, и, если узнает господин примарь, что пропала песчинка, останешься без куска хлеба!

Тому что отвечать? Мотнул головой, дескать понял, но как тут устережешь казенное добро? Он приходил изредка днем и глядел, заложив руки за спину: камни вроде на месте, а песок явно убывал. С кого спрашивать и кто ответит? Одним словом, бабка Маргиола, вдова Миалы, подумала, подумала и посоветовалась с Кирицей:

— Как думаешь, сестрица, не взять ли и нам по ведру казенного песка? Больно хорош! Красный. Основательный песок. Мы в него заложим морковь на зиму и весной порадуем душеньки! Свежачок…

А бабка Кирица, женщина богобоязненная, руками замахала:

— Да что ты, Маргиола! Власти мостят улицу, как можно?

— Какую улицу? — удивилась вдова. — Брось, знаю я этих трепачей. Они замостят Куцариду, когда рак свистнет. Возьмем лучше по ведерку, для моркови сгодится.

Кирица туда-сюда:

— Я не трону.