Яма - Эуджен Барбу

Та баба под конец будто рехнулась. Ее избили и поволокли в плавни — топить. Потом отправились на «дело». Вся куцаридская магала мчалась по их следам. С плачем бегали молочницы в поисках своей подружки, а каменщик рвал на себе волосы. Но так и не поймали бандитов.

Старик попрекнул Параскива:

— Никак не пойму, зачем ты все поганишь?

— Молчи, кляча, жить тебе надоело? Не суйся, куда не надо… Делаю, что хочу, понял? — И злобно сплюнул. Потом добавил спокойнее: — Мир — это сточная яма, Оборвыш! Люди мне враги! Видеть их не могу…

И глаза его помутнели от гнева.

Георге подавился от ужаса.

— Смейся! Ну, смейся! — приказал Параскив.

Старик засмеялся:

— Хи-хи-хи!..

И заплакал. Дидина легкой ладонью погладила грудь парня, чтобы успокоить. Но Параскив не унимался. Скрипел зубами:

— Нет у меня никакой жалости к человеку. Душу б я из него вынул, черту она запродана! Мне нужна легкая жизнь, Санду, много денег, чтоб завалить вас ими, разбрасывать во все стороны, нанимать музыкантов, гулять и власть иметь! — Он задумался, и гнев его понемногу стал утихать. — Лишь бы не наложили на меня лапу, не хочу помирать связанным! А до той поры, что бы ни случилось, плевать! Пока гуляется, будем гулять, а там хоть трава не расти!

Он устал. Умолк. Нахмурился, не отзывался на ласки полюбовницы. Будто у него не осталось желаний. Даже к еде не прикасался. Требовал лишь спиртного и пил, опустив голову.

Целый месяц Оборвышу снился Параскив. Ему чудилось, что молодой вор лежит в красивом саду, среди цветущих деревьев. Он словно спал, но был мертв. Старик тряс его, тряс, а он был холодный, каменный…

А потом Санду выдал их полиции. Хотел отомстить за Дидину и остаться с ней вдвоем…

Воры спали вповалку у печки. Погода менялась. Приближался март. За окнами ревел ветер. Хозяйка квартиры уговаривала их уйти. Они осточертели ей.

Тут их и накрыли. Десяток полицейских спустились в район Тей. Было около полудня. Бандитам даже не снилось, что их ждет. Хорошо еще, что Дидины не было. Доносчик увел ее в другое место, чтоб она чего не заподозрила.

Воры услышали у дверей грохот.

— Именем закона, откройте!

Старик весь позеленел. Параскив вскочил. Туда-сюда, нет выхода. Во дворе полным-полно легавых. Так их и забрали тепленькими, натощак, вместе с хозяюшкой.

— Сгинем на каторге! — сказал Георге.

Молодой призадумался.

— Кто это нам подстроил?

Старик сообразил.

— Только Санду, никто другой. Отчего он ушел с утра и забрал Дидину? Дескать, за покупками…

Параскиву не верилось.

— Неужели опять баба предала меня?

— Кто знает…

Они шли рядом со связанными за спиной руками, косясь на улюлюкающую им вслед толпу.

— Влипли мы, но я не сдамся, пусть убивают, все равно вырвусь и отомщу стукачам…

До вечера цыганка ничего не знала. Когда настало время возвращаться, Санду сказал ей:

— Оставайся со мной, Дидина, ведь Параскива и Георге замели…

— Что ты болтаешь?

— Их посадили.

— Ты продал, Санду?

— Ну, а коли так?

— Угробил заживо, Санду?!

— Не могу я больше без тебя…

Дидина заплакала.

— Что ты наделал? Что наделал?

Вор ловил ее руки и утешал:

— Брось, я же с тобой! Увидишь, как заживем на пару, ведь я же вызволил тебя из бардака, а Бозонча позарился, поделом ему, пусть гниет, а я все люблю тебя…

Дидина дважды ударила его по лицу:

— Убирайся вон! Видеть тебя не хочу! Никуда за тобой не пойду, хоть озолоти, слышишь?

И, взбешенная, бросила его посреди улицы.

Что она только не делала, стала как одержимая. Совалась даже в префектуру полиции, хотя там могли ее сцапать. Крутила, вертела, пока не договорилась с одним надзирателем, предложила ему деньги и себя, лишь бы освободил бандитов. Польстился он, похлопал ее по заду, но поплакался:

— Потеряю из-за тебя хлеб, посадят меня вместо них…

Дидина потерлась об него грудью, поиграла греховными глазами, согласился он.

Два месяца не было ей ни сна, ни покоя. Плакала, не знала, что еще предпринять. Ютилась, скрывалась по старым притонам. Порастратила все деньги и все-таки добилась освобождения воров.

Надзиратель помог им затеряться в коридорах трибунала, когда повели их судить. Дидина ждала на улице в такси с приготовленной для них одеждой. Нелегко было, один бог знает, как им удалось пробраться мимо охраны.

Обрадовался Параскив:

— А я думал, что ты меня упекла, душенька, но я все равно нашел бы и…

Любовница и смеялась, и плакала, вися у него на шее:

— Сердце мое, солнышко…

Целовала его, вздохнуть не давала.

Они выскочили из машины при въезде на Куцариду. Оттуда направились прямо в яму. Солнце всходило. Земля дымилась теплыми парами, и они еле шли, ослабев от побоев. Георге молчал. Люди ему вконец опостылели.

— Что с тобой, старик? — подталкивал его парень. — Чего опустил голову? Мы же спаслись, спаслись! Будем здоровы, а я уж найду нашего крестного, пусть ему икается…

И, довольный тем, что снова видит солнце, заставился на небо.

Сунув руки в карманы, Георге глядел на рампу и зеленеющие обрывы. Здесь он всегда чувствовал себя как дома. В этом диком, заброшенном месте, где никто не мог до него добраться, страх проходил. Он сорвал зеленую былинку и мял ее в пальцах.

Как хорошо, когда над тобою солнце и небо!

Георге узнал, что Оака умер в больнице. Они отправились туда, забрали его труп и похоронили на кладбище. Он был на себя не похож. От него остались лишь кожа да кости. Легонький был в гробу. Параскив нес его как пушинку. Старик рыдал у его изголовья:

— Не стало и тебя, Рябой, ушел и ты за другими следом…

После похорон напились, и старик мысленно сказал себе: «Остальное теперь не про меня. Пора уходить. Завязать. Все пошло прахом…»

И он повел за собой Параскива по тем местам, где воровал всю жизнь. Сначала зашли к бубличникам. Оборвыш был весел. Он просил молодого:

— Сейчас не трогай, прошу тебя, оставь их в покое, может, я больше не встречусь с ними…

— Ты чего раскис?

Георге крикнул грекам:

— Здрасьте, жаль, что вас миновали напасти!

Торговцы натянуто, со страхом улыбались.

— Как вы поживаете? — растерянно спросил Яни.

Ворюга забрал горсть семечек и сунул в карман.

— Ладно, мы зашли проведать, не соскучились ли вы по нас?

— Может, дать вам халвы?

— Не надо, пандос, мы забогатели.

— Что ты говоришь?

— Да, живу припеваючи, торгую фитилями для лампад.

— Неужели?

Грек испуганно смотрел на них. Он не забыл Параскива и свои денежки. Озноб его пробирал.

Но воры