Яма - Эуджен Барбу

Кырля, и тот пришел. Он был во фраке и цилиндре. Ничего не скажешь, пройдоха первый сорт, да вы его знали. По нем все цыганки сохли, передрались из-за него. Ну и бой был! Если бы я не разнял их, быть смертоубийству! «Разойдитесь вы, ведьмы!» — кричал я им, а они ни в какую! В клочья разорвали мой свадебный костюм. Было времечко! Ты слышишь, брат Митика?

Никакого ответа. Лишь контрабас Ангела хрипел, как умирающий, да звенели голые ветки деревьев. Над степью незаметно вставало утро. Тут серело, там голубело небо, и все расцветало под едва уловимым солнечным светом. А Думитру лопотал:

— А потом мы поехали к фотографу на автомобилях…

Сладкое тепло разливалось по всему его телу, подступало к голове. Губы двигались все медленней. Он плакал:

— Слышишь, брат Митика?..

В тот же день к вечеру охотники нашли неподалеку от рва форта «Кацелу» Ангела, который все еще играл на контрабасе. У ног его лежали два окоченевших трупа.

Охотников было трое — высокие мужчины, в тулупах, с еще дымящимися ружьями в руках. Они застрелили двух волков и разогнали стаю. Глядели на стоящего перед ними безумца, который играл не переставая. Ангел тихо смеялся, и его правая рука, сведенная в локте, водила порванным смычком по струнам. Рука все еще двигалась, даже когда его заботливо уложили в сани. Уставясь куда-то невидящими глазами, он твердил:

— Говорю, значит, вам, Митика и Думитру, держитесь крепче, я сыграю… Слушайте…

Легкие санки быстро скользили по скрипучему снегу, и охотники вдруг уловили тихое шелестение осипшего голоса:

Ах ты, доля моя, доля,

Я троих люблю, не боле:

Конь несет меня, летает,

Ружьецо меня спасает,

А жена меня ласкает.

Закончив, Ангел воскликнул:

— Правда, здорово?

Мертвые лежали рядом, за его спиной. Опять повалил снег, в воздухе кружились легкие крупные хлопья. Охотники поплотней запахнули тулупы и не глядели на Ангела, будто ничего не слышали…

МОРКОВЬ

Как весна подойдет — а такие весны сходят на Куцариду, что разом тает снег, точно слизанный, — бабки гуськом тянутся к дому Маргиолы. Шлеп-шлеп, в чувяках, натянув платок на ухо, чтоб сквозняк не пронял, чих не вызвал, — одна за другой к воротам вдовы.

— Маргиола, сударыня, дома ли ты?

За пожухлой рыжей листвой плюща виднеются мутные, в трещинах окна, замазка облупилась, солнце лепит на них веселые пятачки света. Остро дует мартовский ветер. Кирица ежится, гасит вздувшиеся юбки.

— Маргиола, сударыня!

В ответ слышится сперва кашель, потом уже голос: «Дома я!» Радуется старуха. Коты сигают с лавок, мяучат, просясь во двор, их манит обманчивый зов первого теплого дня.

— Я сейчас! — отзывается из дома старуха.

Над кронами голых акаций поблескивает ярко-голубое небо в складках перистых облаков, похожих на пену морскую.

По тропке со стороны ямы топает-спешит и бабка Мица в стареньком цветастом платье, в черном платке, стянутом под остреньким подбородком. Сходятся бабки, словно сговорились. Земля дышит паром, тепло струится воздух, а у заведения Стере в нос ударяет горько-сладкий дымок прелого мусора, вроде запаха лежалой груши.

Старая скособоченная дверь скрежещет на ржавых петлях, давно не мазанных керосином, и на пороге появляется древняя как мир бабка Маргиола, самой земли прародительница. Она еще больше поседела, светится вся насквозь. Лицо точно пергамент. Она почти не видит, но слышать слышит. Подносит козырьком к глазам костлявую руку, чтоб свет не ослепил, прищуривает глаза и долго глядит в степь.

— Это кто?

— Я, Кирица.

— А, голубушка, заходи…

Гостья заглядывает во двор через обветшалую изгородь.

— Собак еще держишь, Маргиола?

— Что?

— Собаки, говорю, есть?

— Пропали собаки, Кирица, подохли…

— Ай-ай-ай! — удивляется собеседница и будто припоминает, что и в прошлом году задавала этот же вопрос, да забыла.

Открывает калитку, тихонько входит во двор и слушает крик петухов. Уже около полудня, рабочие возвращаются на обед, а ученики парикмахера вынесли стулья и позевывают, греясь на припеке.

Тень старухи чуть ли не в полдвора.

— Вытянулась ты, Кирица! — ни с того ни с сего говорит Маргиола, вроде намекает, что время тянет, смерть вытягивает, а впрочем, так, стариковские слова, кто их поймет…

Обе заходят в дом.

— Садись, Кирица, — предлагает хозяйка.

Глядят друг на дружку.

— Кто еще помер за зиму? — спрашивает одна.

— Да кому же умирать, неужто ты не слыхала? Ушла и Василоя…

— Что поделаешь, уходим, все уходим…

— А я не хочу уходить, дел еще много…

На дворе беспокоятся петухи, сердятся на перемену погоды. Тут и бабка Мица появляется.

— Кума Маргиола, кума Маргиола!

— Кто бы это? — удивляется старуха.

— Мица, кому же еще, и она зиму выдюжила!

Кирица словно сожалеет об этом, потому что, поссорясь как-то, пообещала, что будет есть кутью на ее похоронах.

Вдова заводит и Мицу в дом. Та придирчиво ворчит, оглядывает ветхое жилье, драные занавески, запыленные цветы на окне.

— Как поживаете, сестрицы?

— Хорошо, что нам делается! — с некоторым недовольством отвечает Кирица.

— Слыхали?

— Что?

— Еще одна сбежала от родителей…

— Да ну? Кто же? — хором спрашивают те.

Но не успевает Мица рассказать, как со двора уже кричит писклявым тихим голосом Ликсандра, глухая столетняя бабка.

— А это кто ж? — восклицает бабка Маргиола.

— Никак твоя подруженька, — фыркает Кирица, которая не очень-то ладит и с Ликсандрой.

Когда та входит, сгорбленная пуще, чем в прошлом году, с блуждающим взором, происходит словно немая перекличка: все ли в сборе? Отсутствует Тинка.

Кирица громко спрашивает:

— А морковь у тебя еще есть, Маргиола?

Такой моркови, как у вдовы Миалы, не едал еще никто на Куцариде. Сейчас, когда наступает весна и у всех кончается картошка, бабки знают, что душа просит чего-нибудь сладенького, свежего, чтобы проняло до самого сердца. Маргиола заставляет себя уговаривать:

— Не помню, вроде есть, а вроде бы и нету, кажется, ничего не осталось…

Ликсандра привстает:

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, что нет больше морковки!

Глухая тихо, по-жеребячьи смеется, гневно смотрит в глаза вдове и приближается вплотную, опираясь на палку:

— Чтоб не пришлось мне поискать, слышь, Маргиола, чтоб мне не пришлось поискать…

И пока они пререкаются, вот и Тинка, самая молодая, является без стука, чуя весну.

— Все собрались?

— Все…

— Тепло на дворе!

— Тепло.

Пожеманясь немного, Тинка не выдерживает и спрашивает в лоб:

— Маргиола, не угостишь ли морковочкой?

Делать нечего, та встает, выгоняет за порог последних кошек — счету им нет — и ковыляет в темную низкую кладовку, где хранит соленья, кадку с капустой и торбочку фасоли, которая к весне уже вся вышла,