Яма - Эуджен Барбу

— Погибаю, братцы, конец! Не оставляйте меня, не покидайте…

Странная игра, уже ни на что не похожая, еще продолжалась. Отбежавшие было на несколько шагов волки снова приблизились. Они присели на задние лапы и ждали. Сизый свет подступающего утра делал их еще страшнее. Они были ростом с телят, с огромными головами и вздыбившейся на загривках шерстью, упорные в своем ожидании. То один, то другой поднимался с места, бросался вперед, но в двух-трех шагах от музыкантов испуганно отскакивал назад. Отчаянное гудение контрабаса заставляло его яростно выть в бессильной злобе.

Митика Чолан невольно пересчитал их. Девять. Они глядели в упор на кучку людей, лязгая челюстями и роняя слюну. Вьюга отошла. Мороз усилился. Старший уже не чувствовал ни рук, ни ног. Так и стояли все четверо, до колен утопая в сугробе. Попробуй сдвинуться с места! Они были слишком легко одеты, в потрепанных, заношенных пальто. У Думитру пошли круги перед глазами. Время от времени с трудом стучал он палочками по струнам цимбал. Он весь побелел, будто кровь из него уходила.

— Не покидайте, братцы, — стонал старшой. — Не бросайте, я уж играть не могу…

— Пой, брат Митика, пой, чтоб согреться, — понукал его Ангел. — Пой, не то сожрут волки…

Митика тупо посмотрел на своих дружков, глянул на волков и затянул дребезжащим голосом:

Я платок тебе купил.

Где он? След его простыл.

Кто тебе такой же купит,

Пусть платок того погубит…

— Давай, Митика! — воодушевились музыканты.

Старшой приложил руки к груди и выводил, глядя в глаза Някшу:

Бусы я тебе купил.

Где они? Их след простыл.

Кто тебе другие купит,

Пусть они того погубят…

— Не сдавайся, Митика, — заговорил и Думитру и подошел ближе, с трудом вытаскивая ноги из сугроба.

У старого запевалы глаза тонули в слезах. Он глянул еще раз на волков и словно подстегнул аккордеониста:

Серьги я тебе купил.

Где они? Их след простыл…

Кто тебе другие купит,

Пусть они того погубят…

Някшу весь взмок. Он вспомнил свою шлюху и тоже залился слезами.

— Играй, ты, играй! — прикрикнул на него Ангел.

— Играй сам, Ангел, я больше не увижу ее на этом свете…

Ангел держался тверже. Его еще согревала водка, выпитая на дорогу. И руки у него не окоченели, и он без устали водил смычком по толстым струнам контрабаса.

— Ничего, пронесет, это я вам говорю, вот уже утро, расцеловал бы его! Должен же кто-нибудь проехать, не может быть иначе!

Но в душе понимал, что если они не выберутся из этого места, где застряли, как в капкане, то спасения не видать. Он глянул на небо, белеющее по краям. Степь отливала голубым, и по ледяной корке мчались наперегонки белые змеи поземки. Пусто кругом. А Бухареста нет и в помине, может, притаился где-то за сугробами, там, по ту сторону леса.

Думитру все выискивал впереди высокое дерево, до которого можно добежать. Но, насколько хватал глаз, стелилась ровная зимняя гладь.

Почувствовал и Някшу предсмертное оцепенение. Ноги у него одеревенели, страшная усталость клонила к земле.

— Пошли, Ангел, — сказал он.

— Куда?

— Выйдем куда-нибудь…

— Пожалуй, но что делать с Митикой и Думитру?

— Оставим. Я больше не могу…

— Покарает нас господь…

Старшой и цимбалист заплакали.

— Не покидайте нас, братцы, у нас дети! Не оставляй меня, Някшу! — умолял Думитру, из последних сил пытаясь сдвинуться с места.

Тот сделал вид, что не слышит, и во всю мочь развернул мехи.

— Играйте туш невесты, чего ждете? Что-нибудь веселое, сырбу…

И пытался отползти подальше от остальных. Он лихорадочно раздвигал мехи.

Ангел закричал ему вслед:

— Не уходи, не уходи, если суждено умереть, то хоть умрем вместе! Слышишь, Някшу, не уходи!

Но тот словно оглох. Аккордеон издавал немыслимые звуки.

— Някшу, я убью тебя! Някшу, ты слышишь? Стой, не уходи!

Някшу рассмеялся как помешанный и, удаляясь, крикнул через плечо:

— Я смываюсь отсюда, краля ждет от меня сережки…

И в бреду воображал себя уже далеко от этого дикого поля, скованного ледяным молчанием.

Ангел не трогался с места. Отсыревшие волоски его смычка рвались, но толстые струны, сделанные из конских кишок, все еще издавали ужасающие стоны.

Някшу не ушел далеко. Шагов через двадцать упал. Не успел приподняться, как стая кинулась на него и в два счета растерзала. Звери дрались и грызлись. Цыгане услышали последний крик, а потом хруст. От аккордеониста остались только латаные ботинки, разорванные мехи инструмента и лоскуты одежды.

Митика Чолан и цимбалист громко проклинали его:

— Так тебе и надо, сукин сын! Поделом тебе…

— Сам себя погубил…

А в голосах их были и ужас, и жалость, и злоба.

— Ближе! — сказал Ангел. — Подойдите ближе и пойте, пойте. Не может быть, чтоб мы погибли…

— Лишь бы ты не устал! — крикнул, лежа в снегу, коченеющий старшой.

Волки вернулись, несколько раз пытались приблизиться к упавшим на снег, но контрабас пугал их.

Ангел побелел, губы обметало замерзающей пеной. Он яростно пилил смычком, почти в беспамятстве согнувшись над контрабасом.

Думитру глядел на зеленоватую корку снега и на неподвижные тени вокруг. Рядом с ним лежал Митика Чолан. Так и замерз со страхом смерти в открытых глазах — казалось, что он еще видит белесое, стылое небо, где, каркая, кружится воронье. Цимбалист бормотал, бормотал, словно старшой мог еще слышать его:

— Когда я сошелся, Митика, с моей, какие были деньки! Четыре дня подряд пили цыгане на свадьбе. Народу — не пробиться… А машины… Драка вышла из-за Тинки на танцах. Меня никто не смел тронуть! Один я был такой! Слышишь, Митика?

Но он не глядел на Митику, зная, что некому ответить. Рядом Ангел продолжал играть на контрабасе. Цимбалист вспомнил о нем:

— Не сдавайся, Ангел, играй, Ангел, давай «Крестную» или «Периницу», играй, как тогда… Вот было, Митика, время… Деревья в цвету, куда ни глянь — красота. А моя-то в белом платье…

И цимбалисту почудилось, что кругом расцвели деревья, что на ветках распевают птицы и солнце припекает… Он уже не чувствовал мороза. От ног подымался к сердцу приятный жар, словно кто-то провел по ним пламенем и они отходили. Так зимними ночами его жена-цыганка растирала ему ноги, чтоб согрелись, чтоб приятно было…

— Не сдавайся, Ангел, держись, — повторял он, уже не слыша музыки. — И как я тебе говорил, брат Митика, все были на свадьбе. Даже мой заклятый враг