Яма - Эуджен Барбу

В ноябре, в одно из воскресений, Мариоара и Аристика отправились навестить родных. Собираться стали с полудня. Оставили дом на попечение Веты. Ее не брали с собой: предстояла гулянка, и ей ни к чему было слышать, о чем болтают мужики за стаканом вина.

Вета проводила их до ворот, отец пообещал, если она будет вести себя хорошо, принести ей чего-нибудь вкусненького. Смешно. Ее еще считают ребенком…

Был холодный ясный день. Девушка поглядела на Куцариду. Улицы пустынны. С соседнего двора доносились звуки граммофона. На участке Танасе мастера возводили из бревен новый сруб. Мусорщик помогал им вместе с женой. Вета вдруг обернулась. В дверях своей комнатушки стоял Прокопий без пиджака, в плотно облегающем свитере. Он глядел на белое сверкающее солнце, скользившее над площадью.

— Как дела? — спросил он певучим голосом.

— Никак. Одна вот дома, мои на гулянке.

— А у меня для тебя приятная новость.

— Патефон?

— Точно!

— Вот здорово!.. Можно зайти? Вы умеете танцевать? Если нет, я научу… Проще простого… Но только это между нами, чтоб мои не узнали, что я заходила к вам, когда их нет. Идите вперед, а я потом, чтоб никто не видел…

В его комнате было тепло, уютно. Пахло старыми бумагами.

— Я ненадолго, — сказала девушка, хоть и знала, что будет не так.

— Хорошо. Только научишь меня танцевать, я не очень-то умею…

— А как же, я это люблю без памяти, господин Прокопий. О, никак не дождусь, когда стану совсем большой. Буду ходить на балы, сошью себе длинное белое платье, и в огромном зале, где зеркала и паркет, я буду скользить вот так… там-там, там-там, там-та, та-та… А где же патефон? Не надули ли вы меня?

Она увидела на столе черный ящик и пластинки. Студент завел пружину, поставил пластинку. Вся комната заполнилась нежными звуками скрипки. Девушка захмелела от радости и лишь через несколько часов осознала, что с ней случилось.

Вначале Прокопий был неуклюжим. С трудом двигался.

— Вот, делайте, как я, — говорила она, — так, раз-два, раз-два, потихоньку, потихоньку, так, видите, как просто? А теперь смелее… Раз-два, раз-два. Так, тихо, не наступите на ногу! Ох, будто палку проглотил, смелее, вот так, хорошо…

Студент смиренно кружился, подчиняясь ее рукам. Он возвышался над нею, чуть склонясь, его губы почти касались ее волос. И посмеивался, когда сбивался, а у нее перехватывало дыхание от близости его сильного тела.

Через каких-нибудь полчаса он научился. Старая пластинка, хрипя, повторяла танго:

Илона…

Ты мне дороже рая!

Той ночью при луне

Так сладко, дорогая,

Ты уступила мне…

Она устала. Слышала, как колотится сердце. Приникла к окну и глянула во двор. Псы растянулись на солнышке, уронив морды на мохнатые лапы. Было часа три пополудни. Она была и рада и испугана, что осталась наедине с Прокопием, что он прижимает ее к себе во время танца… Студент уселся неподалеку, на низенькой кровати. Молчал. Время от времени менял пластинки.

Блондинку ли, брюнетку,

Монашку ли, кокетку,

Кого я предпочту?

Люблю и ту, и ту… —

пел мужской голос.

Из окна виднелись огороды олтян. У проволочной калитки сидели два крестьянина, повернувшись лицом к осеннему солнцу. На них были черные мохнатые шапки, а на плечах — соломенные циновки цвета кукурузы. Смежив веки, они молчали. Их короткие тени словно прилипли к земле. В комнатушке Прокопия наступила тишина. До Куцариды доносился колокольный звон с кладбища Святой Пятницы. Ясный воздух во дворе был светел, как вода.

Вета не поняла, как все произошло. Прокопий приблизился к ней, обнял за плечи и стал целовать в щеки и в губы. Он говорил быстро, и его горячее дыхание обжигало ее. Девушка рванулась, ее охватил страх. И готова была убежать, но все ее тело сковала истома, с которой невозможно было справиться, и она только повторяла:

— Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Страх смешался с какой-то новой, неведомой радостью, с горечью, смехом, плачем, и она сама погладила Прокопия и поцеловала. Долго еще они оставались вдвоем, замерев в объятиях, старых как мир.

Крестьяне сидели на том же месте, втянув головы в плечи, как нахохленные индюки. Дремали. Со стороны Гривицы все еще доносился колокольный звон. Солнечный свет стал мягче. Приближались сумерки. Вета вдруг испугалась, почувствовав во всем теле какую-то неизвестную глухую боль…

Она подобрала с пола рассыпавшиеся патефонные иголки.

Все можно скрыть на этом свете, но не смятение души. Любовь дурным бурьяном вырастает в закоулках сердца и лезет напоказ. Аристике некуда было деться от жениного языка:

— Ох, муженек, неладно с нашей дочкой…

— Опять за свое? — вскипел он.

— А ты прислушайся, мы, бабы, лучше чуем. Вам-то что? Шапку набекрень и вон из дому, а мы при детях день-деньской. Посидел бы с мое, тогда бы учуял, что у нее в голове, что на душе. Не спит наша Вета с той поры, как здесь этот студент, ох, не стряслось бы чего! Ославит он нас на всю магалу! Что если ты скажешь ему, забирайте, мол, манатки и идите своей дорогой, оставьте нам нашу бедность?..

Трамвайщик призадумался, спросил совета в корчме у кума Фане:

— Что скажешь, сосед, вот есть у меня квартирант. Молодой. Ученый. Студент! А дочке как-никак — шестнадцать, дай бог ей здоровья…

— Здоровье важней всего!

— …и вроде у ней шашни с квартирантом. Я, правда, не видел, но жена говорила. Она у меня девочка послушная, но кто знает…

Кум Фане благоговейно выпил свою мерку, поставил ее на стол и покачал головой:

— А что, значит, ты хочешь от меня услышать?

— Говорю, греха бы не вышло. То есть в каких годах девки начинают, ну, как его…

— Зависит… Здесь, на нашей магале, у некоторых это и с тринадцати лет. Вот, гляди, девки каменщиков. Еще не дозрели, а уж ходят — живот у подбородка…

Не стал больше пить Аристика.

На другой день, едва рассвело, он уже стучал студенту в дверь.

— Доброе утро, господин Прокопий, извините, мне надо с вами поговорить…

У студента душа в пятки ушла.

— Пожалуйста, пожалуйста!

Трамвайщик уселся на стул, вытащил из кармана платок, вытер вспотевший лоб. Ему тоже было не по себе.

— Вот в чем дело. Ко мне приезжает родственник из Фокшан, я оттуда родом. Впрочем, это неважно. Так вот, он хочет поступить к нам в депо. И негде ему жить. Я и подумал — попрошу-ка