Яма - Эуджен Барбу

— Эта Крошка отхватила медаль, — шептали женщины за воротами. — Гляди-ка, умница, и в кого удалась? Уж не путалась ли ее мать с чиновником?

Люди знали кое-что об этом, но говорили тайком, чтоб, не дай бог, не услышал Аристика. Правда была в том, что давно, когда Мариоаре минуло двадцать, жил у них на квартире некий Константин Шарпе, железнодорожный чиновник, носивший красную фуражку и портфель.

Это случилось еще до той большой войны, и знала об этом одна бабка Маргиола, жившая по соседству с трамвайщиком, потом они почти в одно время перебрались сюда, на Куцариду, чтоб не платить за квартиру, и обзавелись своей крышей. Никто, конечно, не мог поклясться головой, что Мариоара от него понесла, хоть старуха и божилась, что она помогала им сойтись. Что же касается Мырзу, то он скорее лег бы под свои вагоны, чем заподозрил в таком жену. С той поры, как она вышла за него, они работали вместе, купили участок земли у ямы Оату и жили душа в душу, если не считать его слабости к вину.

Вета была ни в отца, ни в мать, и бабка Маргиола порой сомневалась, похожа ли она хотя бы на того чиновника. Девушку любили все за ее бойкий ум. Она писала по просьбе соседок письма их родичам в провинцию, составляла поминальные списки старухам к вечерне в пятницу.

Трамвайщик задумал учить дочку дальше, но ей это не пришлось по душе. Промаялась год в гимназии и сбежала. Ни пощечины отца, ни слезы матери не убедили ее вернуться.

— Там заставляют носить косы, — заявила она домашним, — а мне лучше в огне гореть, чем расчесывать волосы.

— Да провались эти индюшки вместе с ихней школой, — сказал в конце концов Аристика, — отдам тебя в портнихи, если там тебе не по нутру. Не буду я мучить свое дитя из-за каких-то кривляк-учительниц! Ты моя кровь, на моих оплеухах выросла.

И чмокнул ее в лоб, погладив жесткие волосы.

Но не пошла Вета и в портнихи. Больше всего нравилось ей слоняться на площади, играть в камешки с ребятами или запускать воздушного змея.

Летом с раннего утра уходила к яме собирать цветы, ела где попало и возвращалась домой к вечеру, когда обитатели магалы зажигали лампы. Стала почитывать романы, толстенные книги, полные картинок. Сердился отец, когда видел такое.

— Опять читаешь всякий вздор! Брехня и небылицы! Чтоб этого больше не было!

Да разве ее отвадишь? Откуда ему знать, как сладки те страницы, где описываются любовные приключения графинь и бандитов?

Иногда, спасаясь от попреков родителей, она уходила в яму, где присмотрела себе укромное местечко — круглую выемку вроде ниши, скрытую под желтым откосом по ту сторону плавней. Летом она устилала нишу сухой травой. В ушах звенело от тишины, точно Вета сидела под водой. Изредка сверху шуршала земля, осыпаясь мелкими комьями. По утрам солнце било прямо в нишу, быстро съедало росу и высушивало травы. К полудню тень обрыва разрасталась, нависала, закрывая нишу, становилось страшновато. От рампы тянуло прелым навозом.

В июне зацветал репейник на зеленых древесных ножках. Вета вплетала в волосы багровый цветок татарника, полный шипов, который раздувался, как волынка. Буйно росла лебеда, а чуть поодаль — серебристая полынь. Ее листья по ночам освещала ущербная луна Куцариды. Над самой землей сновали голубые стрекозы с прозрачными крылышками. Здесь дочери трамвайщика было знакомо все: и грузный навозный жук, запыхавшийся под своим черным панцирем, и длинные усы саранчи, и белые слизняки, и толстые земляные черви, и цвет лягушачьих глаз, и почва глубин, и бездонность небесных высот. Над ямой плыли в далекое странствие корабли облаков, их незаметно разрывал ветер, пожирал медленный пламень заката. И Вета могла вдоволь мечтать, рисовать себе голубые, как небо, моря и охваченные огнем парусники в неведомых океанах. И когда слышала, как ржали порою жеребцы деда Леу, ей чудилось, что вот-вот увидит она короля Артура, который в кованых доспехах, в огненной развевающейся мантии вихрем спускается на лихом коне по кручам ямы.

И только с наступлением ночи она вставала утомленная, словно после долгих трудов. Выбиралась наверх, к землянкам мусорщиков, и, как бы очнувшись, спешила на зов мигающих огней Куцариды, опасаясь, что отец вернется с работы раньше и не застанет ее дома.

Жили они неподалеку от церкви. Из распахнутых окон поповского дома доносилось граммофонное пение. Вета слушала и не могла оторваться от церковного забора.

Карменсита,

В твоем имени

Любовь и красота,

Карменсита,

Ты надежда, и забвенье, и мечта.

Сердце просит усыпления,

Наркоза,

Сон навеет

Золотая роза,

Карменсита…

Ей хотелось плакать. Вырывающийся из жестяного раструба женский голос неизвестно почему печалил ее. Невдалеке раздавался голос матери:

— Вета, где ты, Вета? Иди домой! Отец хватится, задаст тебе перцу.

— Иду! Здесь я! — сердито отзывалась она.

Умолкала и мать, слушая на пороге старую песню, напоминающую ей о молодости. В окне соседнего дома вздыхала поповская дочь.

Летом к десяти закрывались все окна. Тогда Вета шла домой. Мать растроганно смотрела на нее:

— Выросла и ты, доченька! Ну, раздевайся скорей, чтоб не застукал отец.

Но Аристика не возвращался так рано. Ему еще полагалось потолковать по душам с кумом Фане, у которого всегда в запасе бездонный мешок новостей.

Как-то весной осенила Аристику мысль: клич пустил по магале, что ищет квартиранта, вспомнил, что у него зазря пустует пристройка в глубине двора. А она в самый раз пригодится на их бедность.

И он заставил жену заново оштукатурить и побелить стены, поставить печурку, чтоб мог погреться квартирант зимой, забросил туда лишние тряпки и вещи с надеждой выручить за все кое-какие деньжонки.

И действительно, недели через две Марица, гадалка, нашла ему постояльца. Поторговались они, сладили, и однажды утром у ворот остановилась подвода с вещами: стулья, картины и стопка книг. Квартирант помог вознице разгружать…

Вета как раз была во дворе. Глянула на незнакомца. Он был высок, ладен, глаза веселые, и костюм на нем выглаженный. Черные пряди волос спадают на вспотевший лоб. На вид ему лет двадцать пять. Молодой и в то же время взрослый; едва скользнул по ней взглядом, она, зардевшись, убежала в дом и до вечера следила за ним из-за занавески.

Видела, как он расставил вещи, прикнопил к окнам листы бумаги