Яма - Эуджен Барбу

Здесь была школа, тренировались, порой обкрадывали друг друга и, выходя отсюда, становились куда «образованнее», чем прежде. Ни дать ни взять профессора. Тем, кто его учил, парень пришелся по душе: он был старательным, и они подружились — водой не разольешь.

Время от времени кого-нибудь брали на допрос и возвращали оттуда всмятку. О таких заботились, отхаживали, заказывали с «воли» папиросы и еду повкусней — деньги у них водились. Надзиратели брали крупные взятки и на многое смотрели сквозь пальцы. По вечерам в субботу устраивали и пирушки, чтоб не скучать. Не так уж худо за решеткой, если знаешь что к чему. Когда подвертывались желторотые, их воспитывали, заставляли себе служить.

Мула-взломщик, у которого были свои люди в полиции, узнав, за что Георге и Параскив попали в переплет, сказал, что, если подмазать где надо, они могут легче отделаться — за чистосердечное признание. А они ведь признались, это все равно записано, и отпираться на суде нельзя…

Отправили Бозонче записку, чтобы он подкинул им деньжат для судей. Об остальном позаботился взломщик. Хозяин передал через надзирателя две тысячи лей, тот их нетронутыми вручил Георге. Оставили ему сотню, остальные дали посреднику.

На суд пришла Дидина, принесла еще денег и смену белья. И обтяпала дельце — вещи прямиком к ним попали. Зал был битком набит. Духота — не продохнуть.

Часа через два узнали радость: отделались всего одним годом. Георге вздохнул с облегчением.

— Дешево, а?

Очнулся тогда Параскив:

— Это как же, целый год взаперти?

— А ты чего хотел? Скажи спасибо — если б не подмазали, влепили бы тебе два, как пить дать. А мне больше: у меня уже две судимости, молодец судья, поклон ему в ножки!

Молодой загрустил. Весь день ему мерещилась Дидина, озверел прямо.

— Сбегу, — сказал он. — Не выдержу.

Оборвыш улыбнулся:

— Коли пофартит, сбежим вместе, не кисни. Кроме того, есть еще инстанции. Хозяин не оставит нас так, выручит, помяни мое слово…

Ночью их погрузили в фургон и отвезли в Марцишор. Они распрощались с компанией, с теми, кто еще сидел в предварилке да взятками скрашивал свое существование.

Фургон дребезжал по разбитой дороге, у них кости заныли от этой тряски. Немощеная Олтеница выходила к самой тюрьме. До них донеслись звуки скрипок из окраинных трактиров. Параскива это до слез пробрало. Старик молча забился в угол.

Их высадили в маленьком дворике, окруженном каменными стенами с железными воротами и тяжелыми запорами. Надзиратель сделал перекличку — их привезли не одних. Он выкрикивал имена и прозвища, пошучивая при этом.

Потом их отправили стричься. Парикмахеры, тоже заключенные, ждали их, хотя было уже за полночь. Сменялись караулы, слышались голоса часовых в сторожках на высоких стенах. Разделись, кладовщик выдал им полосатую суконную одежду, пахнущую ветошью. Параскив ощупал свою теплую стриженую голову.

Георге смеялся:

— Порядок, прибыли на место. Это наш дом, я тебе рассказывал. Тут одевают, обувают, кормят задаром, как у родной матушки! — Потом умилился и вспомнил: — Здесь я сидел с Тата-Дедушкой, вот был человек!.. Многое я у него перенял. Был я тогда зеленый, как ты, не кумекал. Молодой без старика не обойдется… Потом, когда я чикнул одного в Чуче…

Параскив не слушал его. Знал, что врет Оборвыш. Душа горела, закурить бы! Надзиратель собрал всех, пересчитал перед тем, как разводить по камерам.

Параскив еще раз оглядел двор и каменные стены. Над тюремной колокольней висела луна на ущербе…

КРОШКА

Вету, дочку Аристики Мырзу из трамвайного депо, знала вся магала. Как была девчушкой с наперсток, так и осталась, не росла, зато день-деньской шныряла ящеркой среди акаций Куцариды или вертелась у костров мусорщиков в яме. Никто бы ей не дал и пятнадцати, и в шутку прозвали ее Крошкой. Кличка так и пристала к ней.

Ее отец работал в депо на улице Штефана Великого, чинил моторы. Хмурый был, глаза сердитые — все ему не так. А впрочем, свой человек, ходатай за всех и радетель, если к нему умело подойти. Многое сделал для своего квартала, его знали и в примарии, куда он ходил и, чуть что, стучал кулаком по столу и бранился. А хлебнет лишнего у Стере — язык сразу развяжется, особо при встрече с кумом Фане, прозектором в морге, — тут уж его понесет.

Просили каждый на свой манер:

— Сударыня Лина, сделай вливание!

— Две колбы!

Жена трактирщика выставляла на прилавок стопки и возвращалась к своим делам. Приятели чокались:

— На сон грядущий!

— Благослови, господь!

И трамвайщик проливал на пол каплю водки в память об умерших. Лучше бы куму Фане этого не видеть.

— Не кощунствуй, Аристика! Или не знаешь, что питие — святая вода, нельзя ее проливать?

Аристика моргал и сердился:

— Это ты нарушаешь обычаи, если хочешь знать! У пития свой обряд! Надо разуметь… Я всегда проливаю каплю и за святого Трифона, покровителя волков и саранчи, потому что давно дождя нет… — И оборачивался к Лине: — Огорчи нас еще по разу. Я плачу.

Кум Фане вытирал рот и добавлял:

— Присовокупи — для усыпления!

Жена трактирщика наливала мерки, оглядывала заведение, подзывала мужа, а завсегдатаи продолжали разговор.

— Расскажу-ка я тебе, Аристика, — говорил кум Фане, — чего я натерпелся с одной, мать которой я вскрывал…

Голос служителя морга терялся в трактирном шуме. Когда Стере закрывал корчму, оба были в стельку. Так бы никуда и не уходили!

— Еще одну колбочку, и мы удалимся, — умолял кум Фане.

Лина посматривала на мужа. Стере разрешал, не мог же он обижать клиентов.

— Хорошо, но не больше. И нам спать хочется!

В полночь они расставались у колонки. Аристика Мырзу шел тихонько, чтоб жена не учуяла, когда он возвращался. Но Мариоару не брал сон. Она ждала его при всех свечах и выговаривала:

— Уймись, Аристика, уймись, ты же человек семейный, у тебя взрослая дочь, засмеют нас люди. Вместо того чтобы приберегать денежки, позаботиться о дочке — ведь не сегодня-завтра она заневестится, — ты шляешься по кабакам, все тебе мало!

Трамвайщик словно воды в рот набирал. Но когда становилось невмоготу, прикладывал палец к губам:

— Тс! Тише, разбудишь ее!

И краем глаза смотрел на жену. Мариоара в молодости была хороша, да и сейчас у нее такие глаза, что сохнут по ним семь окраин.

Их дочь Вета родилась в бедности — маленький черный комочек. Росла дикаркой, сама по себе, у подножия шелковиц — мать день-деньской стирала у чужих белье, а отец возвращался затемно.

В школу пошла