Яма - Эуджен Барбу

— Лошади! — кричал палач.

Параскив выл, как бык под ножом. Глаза его налились кровью, он рванулся всем телом. Палачи покачнулись и не удержали его. Параскив в слепой ярости бил направо и налево. Комиссар ударил его сапогом по ногам и повалил наземь.

— Ничего, скажешь! — скрипел зубами тощий верзила.

— Нет! Нет! — выл Параскив.

— Посмотрим…

Они вывернули ему руки за спину и связали веревкой. Комиссар взял клещами угли, засунул ему под мышки. Кожа пузырилась, шипела, вор захлебнулся криком, перешедшим в хрип.

— Скажешь?

Параскив стонал. Сердце больно билось о ребра.

— Лошади! Лошади! — кричали те трое.

Его снова окатили водой и сунули ноги в таз с раскаленными углями. Черный от боли Параскив задрожал, будто морозным ветром подхватило, и рухнул всем телом. Палачам показалось, что он отдал богу душу.

Потом взялись за Георге. Старик трепетал как осиновый лист.

— Скорей говори, не то и тебя поджарим, — ухмылялся шеф.

Старик схватил его руку и поцеловал.

— Господин шеф, пожалей мою старость! Я ничего не знаю! Клянусь детьми и внуками!

— Лошади, где лошади?

— Простите, господин шеф, простите меня! — умолял старик.

— Лошади! Лошади! — долдонил комиссар.

— Не знаю! Лопни мои глаза, если знаю! Мама, мамочка, зачем ты меня родила?

— Дай карбидную лампу! — приказал шеф.

— Господин комиссар, пощадите!..

Мучитель схватил железную штуковину, из глотки которой вырывалось белое пламя. Приблизил к лицу вора.

— Лошади!

Огонь обжигал подбородок. Старик молча плакал.

— Лошади!

Комиссар умело обжигал ему губы, щеки, потом перевел огонь на руки, грудь. Точно заживо сдирал с него кожу.

Параскив приоткрыл один глаз и увидел Оборвыша в руках у дежурного. Он орал так, что сотрясались стены. В комнате пахло горелым. Они калечили его. Георге стало невмоготу. Он было открыл рот, чтобы признаться, но встретился с острым, как штык, взглядом напарника. И, впившись зубами в руку дежурного, потерял сознание.

Светало. Сквозь грязное окно виднелось смятое небо. Их потащили в подвал.

Продержали там еще с неделю впроголодь, пока затянутся раны. И опять привели к комиссару. Он, раскорячившись, сидел на стуле и ел виноград — отрывал по ягодке и причмокивал толстыми губами.

— Ну, как дела, ребята? — спросил он, едва они показались в дверях.

Их шатало. Георге подобострастно сдвинул искалеченные ступни и ответил за обоих:

— Живы, как же иначе, здравия желаю!

Шеф ел черные сладкие ягоды.

— Подпишите вот эти показания, и со мной у вас все дела…

— Какие показания? — удивился Параскив.

Шеф тихо посмеивался.

— Что вам ничего не известно об украденных лошадях и что я вел дознание по-человечески. Не доказано, значит.

Он положил перед ними две бумажки.

Оборвыш обрадовался:

— Все, нас отпускают, подписывай…

И они подписали.

— Мы свободны, господин шеф? — спросил старик.

Комиссар перечитал бумаги и что-то пробормотал.

— Сначала подметете здесь и вымоете окна в знак благодарности за приют…

— Здравия желаем! — воскликнули оба вора и с легким сердцем принялись за работу.

Старик напевал и так тер стекла, что они солнцем горели.

— Как вырвусь отсюда, — говорил он, — прямиком на Галаджие, куплю шерстяной костюм и угомонюсь. Хватит с меня…

— Забожись! — подзуживал молодой.

— Клянусь! Сыт по гроб жизни.

Но прошло трое суток, а их все держали в подвале. На четвертый день вечером дверь открылась, и дежурный вызвал их.

— Все, — шепнул Георге, — выскочили!

Но у ворот участка их ждал тюремный фургон префектуры полиции. Это была низенькая черная машина. Старик побледнел.

— Погорели, Параскив! Все сначала.

Два агента полиции подтолкнули их к фургону.

— Отвезут нас в Мититику… — вздохнул молодой вор.

Они втиснулись в машину вместе с полицейскими, которые тут же связали им руки.

Ехали недолго. Машина резко затормозила. Они стукнулись головами о крышу фургона. Вылезли и почувствовали, как затекли ноги. Параскив взглянул на серое здание.

— Отсюда живым не выйдешь! — сказал он.

— Брось, не так страшен черт, как его малюют. Держись, малыш! Лишь бы не выдать Хозяина, он уже кокнул за это троих. Остальное — чепуха, погуляем еще по свету! Все арестанты проходят через Мититику, а потом их развозят кого куда.

— Молчать! — прикрикнул один из конвоиров и повел их за собой.

Их дубасили днем и ночью, и они признались. Свалили вину на Нику Шкуру, который и так сидел — ему уже все равно. Главное — не подвести тех, кто на свободе. Каталажка была переполнена. Гроза Бухареста: жулики, карманники, взломщики, конокрады, убийцы, насильники, грабители с большой дороги — все эти «сливки общества» находились здесь. Сидели прямо на цементном полу. Ждали отправки на каторгу. Договорившись с надзирателями, играли в карты и кости, чтоб убить время.

Увидев Георге, они обрадовались. Почти все знали его. Многих он обучил воровскому ремеслу. Теперь ученики стали главарями банд, с мокрыми делами на счету, со сроками, побегами, поимками, добавками — лет сто сиди да соль добывай. Старик почувствовал себя среди своих. Представил молодого сообщника, расхвалил его:

— Этот, гаврики, даст вам сто очков вперед! Четыре комиссара ухайдокались, пока накрыли нас. Я не люблю кровь пускать, а для него это — плевое дело! Поглядел я на него и тоже помахал перышком. Двоих уложили. Если бы не он, полицейские изрешетили бы нас.

— Заливаешь, Георге, — засмеялся кто-то в глубине подвала.

Сбились в кучу. Вор на воре. Кто стар, кто молод, некоторые так разодеты, что и не заподозришь ни в чем — господа, да и только, другие в дранье — мелкие воришки, попавшие в кутузку за курчонка.

Оборвыш называл многих по имени, препирался накоротке — свои, чего там! Вместе не раз сиживали. Молодой присматривался. Подслеповато светила продолговатая лампочка с закопченного потолка подвала.

Новичку доводилось и раньше слышать об Арсене, зарезавшем родную мать, и о Манте, орудовавшем на Оборе, о Муле-медвежатнике, о Гатиту, шулере из Раховы, об Ила-Плике, Византе и других.

А старик все говорил и говорил:

— Знаете, кто заткнет за пояс самого Хозяина, кто научит и вас, что такое дело и приварок? Вот этот, мой ученик, клячи вы эдакие!

И с гордостью тыкал пальцем в Параскива.

За то время, что они пробыли в подвале префектуры, молодой еще кое-чему научился. Знатоки поведали ему об инструментах для взлома, об отмычках для любых дверей и о всяких штуковинах, с которыми не расставались даже в каталажке — бог весть как сумели их спрятать и протащить с собой. Для чего? А чтоб были под рукой, чтоб не терять сноровку. Некий Тика Добряк дал ему подержать «лапу» и научил, как ею орудовать. Многое ему предстояло