Яма - Эуджен Барбу

Свет едва проникал сквозь давно не мытые, запыленные стекла окон. Пахло дешевым табаком. За столом на скрипучем стуле сидел комиссар, пузатый боров. Чудом держалась на нем сбитая на затылок фуражка. Из-под стола вылезали тугие сапоги с металлическими подковками и вздутыми голенищами. Воры замерли у дверей. Георге торопливо снял шапку, спрятав ее за спиной.

— Эти? — грубо спросил шеф.

— Да.

— Мы! Здравия желаем! — заторопился старик.

— Молчать! — прикрикнул дежурный.

Шеф пробурчал что-то, разглядывая их. Остановился на молодом:

— Как звать?

— Параскив.

— А это кто? — указал он на старика.

— Георге, здравия желаю! — быстро ответил Оборвыш.

— Тебя не спрашивают! — рассердился шеф.

И отвернулся, глядя сквозь грязное окно на жалкие акации во дворе. Их хилые тени тянулись по развешенной на стене карте. Над фуражкой шефа жужжали мухи. Дежурный переступил с ноги на ногу. Он тяжело дышал. В комнате было невероятно душно. С улицы доносились выкрики олтян: «Помидоры! Помидорчики для супа!»

Шеф продолжал молчать, почесывая голову деревянной ручкой. Стальное перышко тонко позванивало. Воры хорошо разглядели шефа. Был он ни стар, ни молод. Казался невыспавшимся. Под глазами сизые набрякшие мешки. Под их тонкой кожей билась кровь в синих прожилках.

Наконец он произнес вполголоса:

— А ну, говори кто-нибудь, куда дели лошадей?

Параскив прикусил язык. Искоса взглянул на Георге. Тот весь пожелтел.

— Какие лошади, господин комиссар, здравия желаю?

Шеф словно и не слышал. Дежурный поправил фуражку на голове. Свет в окнах стал ярче. Мухи бились о стекла.

— Говори ты, второй! Где лошади?

— Ничего не знаю, господин комиссар, — снова встрял Оборвыш и, приняв стойку «смирно», стукнул босыми пятками.

— Молчать! — рявкнул шеф, вставая и опрокидывая стул. Он уперся руками в стол.

— Где лошади? — заорал он так, что задрожали стекла. — Лошади, слышишь? Лошади возчиков! Те, что вы украли!

Дежурный подтянул пояс и вмешался в разговор, зная повадки начальства:

— Говорите, пока господин шеф не рассердился!

— Знать не знаю! Как перед богом! — клялся старик.

— Точно! — подтвердил Параскив.

Шеф вышел из-за стола и приблизился к ним, тяжело стуча сапогами. Георге дрожь пробрала.

— Лошади! — заорал шеф.

Они отступили от него на два шага.

Шеф стоял на месте.

Молчание.

— Лошадки, ну, лошадки! — как бы уговаривал комиссар.

Его желтые кошачьи глаза так и лезли в самую душу. Параскив не выдержал и глянул в окно. И в этот миг получил увесистый удар по губам. Комиссар носил медные кольца. От них зазвенели зубы.

— Не бей, шеф, — прохрипел Параскив.

Дежурный, зажмурившись, схватил резиновую дубинку. Комиссар набросился на старика. Отхлестал его тыльной стороной ладони.

— Где лошадки? — спрашивал он, усмехаясь. — Ну, говорите! Где лошади, да быстрее, иначе горе вашей матушке! Где лошадки?

— Какие лошади? — огрызнулся Параскив.

Он ощутил во рту соленый вкус крови и стиснул кулаки.

Шеф посмотрел на него, улыбнулся и снова сказал:

— У тебя длинный клюв, укорочу!

Но, словно раздумав бить, прошелся перед ними, крепко сжав челюсти. Он ждал. Они молчали.

— Не хотите, значит, сказать! — Он повернулся на каблуках и отошел, держа руки за спиной. — Не хотите? Прекрасно…

Он оперся о колченогий стол. Поглядел на их пылающие от ударов лица. Дежурный снова вмешался:

— Говори ты, старик. Увели вы коней — так увели, только сознайтесь! Легче отделаетесь. Господин шеф простит вас. Не так ли, господин шеф? Если дадите расписку, что вернете лошадей, то и к следователю не попадете… Ну, давайте выкладывайте! Не то хуже будет! Знаете, куда вас пошлют?

Воры молчали.

По улице проехали дроги, донеслись похоронная музыка и причитания. Комиссар перекрестился, сняв фуражку. Георге тоже положил истовый крест.

— Господи, помилуй раба твоего! — смиренно сказал он.

Комиссар придавил фуражкой свою шевелюру. Было часа четыре пополудни. Дроги удалились. Снова все стихло. В сумраке комнату пересекали пыльные световые полосы, словно белые прутья решетки. Во дворе шелестели акации и терлись о стену сухими ветвями. Конокрады глядели под ноги.

Шеф вытащил из ящика стола ломоть хлеба и помидор, который разрезал перочинным ножиком. Смачно откусил и сказал с набитым ртом:

— Так вы ничего не слышали о краденых лошадях? Вы ни при чем, и я зря бью вас! Бедняги!

— Провались я на этом месте, если что-нибудь знаю! — сказал Оборвыш, переводя дух. — Мы ездили в Тулчу за рыбой, я и мой дружок, этим мы и занимаемся — торговлей… Пусть подтвердит Лаке, обходчик, он видел нас на вокзале с корзинами рыбы.

— Какая рыба? — икнул шеф.

— Рыба, купленная. По полтора лея за кило. Там был и карп, по три лея кило. Первый сорт! Могу принести и вам два кила.

Дежурный за их спиной глотал слюнки, глядя, с каким аппетитом ест комиссар. А тот достал из ящика еще пол-огурца, посолил его, вздохнул и наконец сказал:

— Так ты говоришь, в Тулче?

— Да, господин шеф. Верно, Параскив?

— Верно.

У комиссара в руках остался кусочек хлеба, и он вытер ножик о белую мякоть. Затем сунул его в карман. Взял спичку, расщепил ее, заострил и стал ковырять в зубах. Посмотрел еще раз в окно, поцокал языком и лениво спросил:

— Когда вы уехали?

Он уже не глядел на них. Подошел к окну. Вопрос был заковыристый. Заговорил снова Георге.

— Да уж больше месяца будет. Мы забрались на товарняк и мотались по всей Добрудже. Дорогая рыба, но своих денег стоит. Мы вернулись позавчера.

— Гм! — промычал шеф.

И подошел к ним. Он улыбался. Улыбнулись и воры, жалко, через силу. Сердце в пятки ушло. Комиссар вдруг нахмурился:

— Ты кому заливаешь?.. В бога мать твою бродяжью! А когда воровали здесь, то тоже в Тулче были? Лошадей! Где лошади? В землю вгоню!

И замолотил по ним кулаками. Стукнул Оборвыша сапогом в пах. Старик со стоном упал на колени:

— Ой, ой-ой-ой!..

— Вставай, не то убью!

— Ох, конец мне, господин шеф, конец, — катался Оборвыш по полу.

— Подними его! — приказал дежурному шеф. Параскив схватился за скулу. Выплюнул выбитый зуб. Его обуяла слепая, бессильная ярость.

Комиссар снова отошел к окну. Георге продолжал стонать, дежурный держал его под мышки.

— Уведи их! — приказал шеф. — Пусть пораскинут мозгами.

Вышли. Ох, как во дворе захотелось махнуть через забор и удрать!

Подвал наглухо запирался железной дверью. Скрипнул ключ. Старик упал на землю, продолжая стонать.

— Эх ты, тряпка! — толкнул его Параскив. — Раскис!

Георге ничего не ответил. Прислонился к холодной стене. Молодой ощупывал на щеках метки от колец комиссара. У него звенело в ушах. Хорошо бы забыться, заснуть. Но жестокая боль еще долго