Яма - Эуджен Барбу

— Ты от нас не отделаешься! — кричала старуха, подымая над головой костлявую руку, похожую на огромный коготь. — Не спасешься, слышишь?

Могильщики дрожали от страха и с трудом сдерживали лошадей, напуганных шумом голосов позади кареты.

— Не будет тебе покоя и на том свете, бандит! Ты покупал наших девушек и продавал нас.

В морозном воздухе словно пробила искра — вспыхнул, как бензин, долго сдерживаемый гнев. Погоня за катафалком и страх в глазах родичей подстегнули уставших преследователей.

Прошел маневровый паровоз, и стрелочник поднял шлагбаум. Процессия пересекла железнодорожный путь. По ту сторону дорога была хуже, и карета двигалась медленней. Здесь проезжало много телег и машин, снег смешался с грязью. Сгущались сумерки, и снова посыпал мелкий снег. В окнах лавок зажигали лампы, и желтый печальный свет уныло мигал за замерзшими стеклами витрин.

Если бы женщина не принесла весть о смерти ростовщика, то родичи похоронили бы его втихомолку. Толпа росла, так как и с Гривицы подошли те, кто знал этого негодяя. До кладбища осталось не больше километра.

Тогда произошло неожиданное. На одном из ухабов гроб съехал к дверце катафалка, и от удара с него слетела прибитая наспех крышка. Острые гвозди вылезли и прорвали закрывавшую покойника простыню; на какой-то миг стало видно бледное лицо Бики, который будто насмехался над следовавшими за гробом.

Родичи хотели было остановить катафалк, но голоса идущих сзади были столь угрожающими, что они уж не чаяли, как доехать до кладбища.

— Глядите на него, он смеется над нами! — закричала какая-то женщина.

— Крышка сорвалась! Сейчас он выпадет!

— Стоит сложа руки, ему на все наплевать!

Кто-то в ярости схватил кусок льда и швырнул его через голову родичей в стеклянную дверь катафалка. Раздался сухой треск, посыпались осколки, в гробу из неструганых досок словно бился, силясь из него выйти, Бика Жумате.

То, что должно было случиться, случилось у самых кладбищенских ворот. Град камней и кусков льда посыпался на карету. Могильщики, слыша звон стекла, с отчаянием стегали лошадей, спеша въехать в ворота. Но на кладбище у колокольни встретили живую стену. Это были плакальщики — бородатые оборванные калеки не давали катафалку проехать, орали и толкали лошадей.

Началась сутолока. Напрасно по заказу родственников звонили колокола. Брат покойного поднялся на бугорок и заговорил, вымаливая снисхождение у толпы:

— Братья православные! Не впадайте в грех!

— Сатана тебе брат! — кричали женщины, толпясь у разбитой дверцы катафалка, сквозь которую мужчины вытаскивали гроб.

— Братцы, что вы делаете, братцы? — кричали родичи.

Нищие недоумевали. Их наняли для того, чтобы они пришли на кладбище и церковным пением встретили погребальную процессию: «Прими его, господи, в обитель твою…» Теперь они с удивлением видели, что мужчины и женщины тащат гроб мимо церкви и могилы, не к месту вечного упокоения.

Путь был недолгим. Брат покойного плелся следом и растерянно спрашивал:

— Куда вы его несете? Куда?

— Сейчас увидишь…

Он дрожал от страха, но никто на него не обращал внимания.

Люди обогнули кладбище и дошли до плотины. Сюда доносились причитания могильщиков, осматривавших разбитый катафалк и искавших выпряженных лошадей, которые разбрелись среди могил.

Здесь, у плотины, дул резкий ветер, и ноги утопали в мягком снегу.

Четверо мужчин размеренным шагом несли на плечах гроб, изредка поглядывая на лицо Бики Жумате, едва различимое в серых сумерках.

— А тяжелый он, — сказал кто-то.

Толпа рассеялась. Женщины с трудом подымались на засыпанную снегом плотину. Сзади тащились в вонючих лохмотьях слепые, безрукие, безногие и пели хриплыми пропойными голосами: «Со святыми упокой…». Пение далеко разносилось по окоченевшему полю. А с кладбища раздавался мерный гул колоколов, медленно выбивавших:

— Бом-м-м!.. Бом-м-м!

Родичи покойного рыдали, затерявшись в толпе.

Мужчины, которые несли гроб, остановились на висячем мостике над Колентиной. Речка была покрыта тонкой коркой зеленоватого льда и казалась неподвижной. На заснеженном берегу замерла толпа, словно напуганная предстоящим судилищем.

Только нищие продолжали гнусавить в надежде на хорошую мзду: «Со святыми упокой…».

Внезапно пение оборвалось, и слышно было только тяжелое дыхание толпы, застывшей в напряженном ожидании.

— Собаке — собачья смерть! — вымолвил один из тех, кто нес гроб, и деревянный ящик полетел через перила мостика.

Он заскользил по ледяной поверхности, затем раздался треск. В образовавшейся проруби при слабом свете угасающего дня мелькнул оскаленный лик покойника, погребенного без креста и свечи.

Перевод И. Огородниковой.

В КАТАЛАЖКЕ

Хозяин делил добычу на две части. Половину брал себе.

— Это мне за то, что взвалил вас на свой горб, за то, что кормлю и пою вас, — говорил он.

Остаток они делили между собой, косо поглядывая на Хозяина, но не роптали.

Однажды на гулянке, когда музыканты играли для них, Параскив заказал себе вина. Рассердился Бозонча:

— Эй, ты, сопляк! Чего шебуршишься? Здесь я заказываю! Хочешь пить, хочешь жрать? Проси. Но платить — я плачу! Я хозяин!

И съездил его по губам тяжелой лапой, чтоб научить — в шайке только один вправе казнить и миловать, один, а не сотня. Остальные смеялись. А Параскиву откуда знать? Принес корчмарь еще бутыль вина, снова запели музыканты:

Лей, Ленуца, наливай!

Лей хмельное через край,

С нами до утра гуляй!

Пропадаем день за днем,

Запиваем жизнь вином!..

Вытер рот Параскив, но не забыл оплеухи. Мать, и та никогда не била его. Подумал про себя: «Погоди, кореш, я тебе покажу, только пусть мне пофартит!»

При следующей дележке он зашептал Георге:

— Что скажешь, Оборвыш?

— А что?

— Ему, значит, табак, а нам окурки? Так будет и на том свете.

А Хозяин, пес проклятый, сразу учуял. Встал с места, грузный, распаренный.

— Ты что, новичок, с жиру бесишься?

Сказал и сел, насупившись. Оака и другие испуганно таращились. Знали хозяйский норов. Чуть что — пырнет ножом. Пробрало и Параскива. Видать, Бозончу в лоб не возьмешь, не выйдет. Надо сперва привлечь на свою сторону всех остальных: Нику Шкуру, Санду и Георге. Ну, со стариком-то будет проще. У Санду же свои счеты с Хозяином, он не пойдет на попятный…

Но время шло, и шайка редела. Сперва ищейки накрыли Нику Шкуру. Он и Санду вышли промышлять на Гривицу. Улица была залита грязным месивом, в котором увязали подводы и кони. На краю тротуаров смерзлись остатки последнего черного снега. Деревья с набухшими почками, казалось, окостенели. Запоздалый мороз держался в городе. Рваное темное небо висело над