Яма - Эуджен Барбу

и, если кто-нибудь из них осмеливался прийти сюда, к дому ростовщика, его тут же прогоняли: то, что предстояло, было делом серьезным, касалось только взрослых.

Катафалк прибыл, тарахтя по ухабистой дороге, покрытой замерзшими лужами. На козлах сидел могильщик в черном сюртуке. На голове у него была смешная шляпа с пучком гусиных перьев, выкрашенных тушью. Он спокойно правил лошадьми, не подозревая, что встретит здесь столько народу. Ему, правда, казалось странным, что погребение состоится так поздно, и он заметил помощнику, сидевшему рядом:

— Чудно как… Везти человека в могилу на ночь глядя…

— Наверно, им не по нутру солнечный свет, — лениво и безразлично ответил второй могильщик, высокий, худой, с длинными, как у обезьяны, руками и лицом откровенного пропойцы.

Катафалк провалился в канаву, прикрытую снегом, и заднее колесо село по самую ось. Второй могильщик слез с козел, проклиная вонючую магалу вместе со всеми ее жителями.

— Еще немного, и мы поломали бы спицы, — проворчал он.

Лошади дернули несколько раз, и экипаж выехал на твердую дорогу.

Вдруг они увидели толпу — около сотни мужчин и женщин, застывших перед воротами.

— Что это такое? — испуганно воскликнул возница.

— Может, люди ждут милостыни за упокой души?..

— Тпру-у!

Скользя копытами, лошади остановились. Могильщики поглядели на запертые цепью ворота, на тяжелый замок и завешенные окна.

— Эй, есть тут кто? — громко спросил возница, соскакивая с козел и оборачиваясь к толпе, которая словно вмерзла в снег.

Никто ему не ответил. Занавески на окнах не шелохнулись.

— Где же покойник, люди добрые? — спросил второй могильщик. — Нам ведь дали этот адрес.

Какая-то старуха указала пальцем на ворота ростовщика.

Могильщики подошли и принялись дубасить кулаками по крепким воротам.

— Эй, кто там? Дроги приехали!

Наконец во дворе послышались шаги. Цепь с шумом упала, и люди на миг увидели позеленевшее от страха лицо брата ростовщика.

— Заходите, — испуганно сказал он.

Могильщики поняли, что тут дело неладно, и быстро шмыгнули в ворота, следуя за мужчиной, который, видимо, заказал катафалк. Войдя в дом, они сняли свои смешные шляпы и перекрестились.

— Приехали! — воскликнула одна из женщин. Ее голос дрожал от страха.

— Приехали.

— Тогда приступим, — добавил кто-то из угла. — Забивайте крышку гроба…

Могильщики изумились:

— Как, разве мы не повезем его открыто?

— Нет, — сухо сказал брат умершего. — Мне некогда отвечать на ваши вопросы.

Женщина принесла два стакана водки и протянула вновь прибывшим:

— Выпейте за упокой его души!

Могильщики выпили и принялись за дело, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Но ничего не было слышно. Когда крышку заколотили, кто-то сказал:

— Живей, мы вас догоним!

Выпили и родственники по стакану водки. Пожилой мужчина и женщина остались дома. Другие, не скрывая страха, неохотно стали натягивать пальто. Настежь распахнули двери. Раздался женский всхлип, такой неподходящий в этой обстановке, что все обернулись.

Могильщики подняли гроб и медленно двинулись к выходу. Брат покойного широко раскрыл ворота. Его встретил враждебный взгляд толпы.

Неподвижная до той поры, она зашевелилась. Покойники всегда пугают живых, напоминая им о будущем, и на какой-то миг несколько женщин, стоявших впереди, хотели было перекреститься, но застаревшая, годами накапливавшаяся ненависть сковала им руки.

Мужчины глядели на гроб, наскоро сколоченный из неотесанных еловых досок, с забитой крышкой.

— Они спрятали его, — сказал кто-то.

— Скрягой жил, скрягой и умер!

Голоса звучали громче.

— Он забрал у меня из дому все, даже тряпки, — сказала одна женщина. — Я умоляла его на коленях: «Господин Бика, детям есть нечего, дайте мне отсрочку!» Он ни в какую. Собачье сердце!

— И меня продал с молотка! Предъявил векселя, и я лишилась последнего!

— Он давал деньги в рост: взял у него сто — возвращай сто пятьдесят… Драл бессовестно!

Ворота быстро закрылись за теми, кто должен был сопровождать покойника. Могильщики растворили стеклянные двери катафалка и установили гроб на дощатую подставку, покрытую черной материей.

— Они уезжают, мы остались ни с чем!

— Я подожгла свой дом, только чтоб ему не достался! — крикнула какая-то женщина из задних рядов.

— Когда моего принесли с фабрики искалеченного, я хотела позвать доктора, но этот изверг не дал ни гроша. Требовал залога, а заложить было нечего!

Мужские и женские голоса сыпались, как шрапнель.

— У него хватило бы денег возвести церковь, а глядите, как уходит в могилу — без попа, без панихиды…

— Он спал на наших векселях. Выжимал из нас последние соки. Таскал по судам…

Родичи делали вид, что ничего не слышат, и смотрели на перепуганных могильщиков, которые запихивали гроб поглубже в катафалк.

— Поехали! Скорее! — сказал сквозь зубы брат умершего. — Гоните, я приплачу!..

Наконец могильщики закрыли дверцы катафалка и торопливо взобрались на козлы.

— Уезжают! — в испуге воскликнула стоявшая впереди женщина, как будто это было для нее неожиданностью.

Несколько секунд все были в замешательстве. Мужчины столпились перед лошадьми. Могильщик щелкнул кнутом, толпа расступилась, и катафалк, покачиваясь, затарахтел по ухабам.

— Выпадет он оттуда! — сказал кто-то, и эти слова как будто успокоили толпу: ведь если бы действительно покойник вывалился, толпа была бы отомщена. Быстрая ходьба согрела толпу и вызвала у нее подобие веселья.

— Пошли за ним, проводим до кладбища!

Женщины шагали решительно, готовые совершить то, о чем до сих пор не осмеливались и подумать.

— Вернемся — подожжем его дом! — сказал мужчина в коротком замасленном ватнике.

— Из-за него мне жалованье не платили — все он забирал.

— С одних процентов построил шесть домов на Гривице…

— Водился со всеми судьями и полицией!

— Выбрасывал нас на улицу, измывался над нами…

Могильщики продолжали хлестать лошадей. Катафалк раскачивался, как корабль, и путь погребальной колесницы превратился в настоящее бегство. Родичи еле поспевали, держась за задок кареты, и испуганно косились: ведь нет ничего страшнее гнева толпы…

Подъезжая к мастерским, катафалк чуть-чуть не столкнулся с трамваем, который едва успел затормозить. Водитель громко выругался. Но кто его слушал! Темнело, и нужно было спешить. Возвращающиеся после смены железнодорожники спрашивали:

— Куда вы так торопитесь?

Похоронная процессия, галопом несущаяся через Гривицу, вызывала у них любопытство.

— Умер Бика Жумате… — отвечали им.

— Ага, ростовщик?

— Это тот, который был фельдфебелем в армии, а потом разбогател на наших слезах…

— Тот, что не ел, не пил — деньги копил…

— Покинул и он грешную землю…

— Ни дна ему ни покрышки, стольких он по миру пустил.

У переезда катафалк остановился. Шлагбаум был опущен, и могильщики, как им ни хотелось, ничего не могли поделать, чтобы побыстрее доехать до кладбища. Родичи, взмокшие от пота в теплых пальто, тяжело дышали. Глазами, полными ужаса, следили они за толпой, которая снова догнала катафалк, и за гробом, соскочившим