Яма - Эуджен Барбу

Ну как тут не заважничать? Дидина прижалась к его груди, и председатель совсем одурел. Болтал без умолку. То одну историю расскажет, то другую. Обо всем позабыл. Закончив танец, подвел цыганку к столу, поцеловал ручку и, очумевший, вернулся на свое место. Залпом выпил вина и уставился в пол. Жены еще не возвратились. Их кружили Георге и Параскив. Купцы не сердились. Они потребовали еще несколько бутылок вина и подсели к столу Бозончи. А пройдохам только того и надо было. Женщины веселились вовсю, обижаться им не приходилось. Георге совсем заморочил им головы. Он им нашептывал:

— Ох-ох, какой у вас ротик!

Гусыни хихикали:

— Тише, муж услышит…

— Ну и что?

Женщины, которые уже много лет не слышали ничего подобного, жмурились, млели от удовольствия.

Параскив кружил в объятиях худую даму, платье висело на ней, как на вешалке. Он нахально смотрел в ее унылые глаза и говорил:

— Когда я еще увижу вас, милочка, очень вы мне нравитесь.

— Вы шутите, — смущенно говорила она.

— Да что вы! Я люблю усталых, томных женщин, от бывалой птицы и навар гуще…

— А ну вас, смеетесь вы!

— Вовсе не смеюсь!

Замелькали конфетти, на танцующих посыпался бумажный дождь.

Шустрые девицы стали продавать открытки — предстояло выбрать королеву бала.

Петрика Кырку потребовал целую сотню и выложил на стол деньги. Бозонча поднял стакан. Вино сверкало при свете люстры.

Он тоже потребовал сотню. Кругом взвивался серпантин и наяривали скрипки.

Тогда-то и сорвался Петрика Кырку…

Собутыльники вошли в раж. Бозонча заказал еще вина.

— Я плачу́! — изобразил он из себя подгулявшего купчика.

Гости тут же возмутились:

— Нет, друг, мы хотим уплатить за пять батарей, не спорь, а то рассердимся…

Препирались, пока напитки не доконали их. К утру вся братия целовалась с Георге, а он шарил по их задним карманам.

— Ты наш человек, дорогой Костика, — говорил Георге, запомнив их имена. — Дай бог здоровья твоей жене и деткам.

— Пусть будут здоровы, дружок!

И снова целовались — друзья до гробовой доски. Совсем разомлели простофили. Подозвали к столу музыкантов.

— Эй, Пикуляца, подойди ближе, сыграй хорошему человеку! — кричал Костика Галеш, старый лавочник, торговавший на Центральном рынке.

За ним потянулись и другие: Михалаке Тобу, Иордан Белушика, скорняк, человек лет сорока, который обычно пил только по воскресеньям у себя за обедом, и колбасник Пику Калата.

Григоре Пикуляца подошел со всем своим оркестром.

— Здравия желаю, господа!

Костика осмотрел его с головы до пят и встал. Он слегка пошатывался, вот в общем, еще держался. Поцеловал музыканта в обе щеки и вздохнул.

— Ну, давай послушаем…

Гости сникли, осоловели. Цыгане настроили скрипки, и Пикуляца вкрадчиво запел:

Выйдет милка из ворот

И мои следы найдет.

Жены притомились, хотя выпили мало. Санду Счастливчик снова приглашал их танцевать. Нику Шкура тоже в грязь лицом не ударил. Чем он хуже? И крутил этих дур, будоража и дразня их.

Санду и Нику увели жен подальше от мужей. Ухаживали за ними. Глядел долговязый на одну из них с восхищением:

— Эх, сударыня, пустил бы я на тебя своих чертей!

Толстуха в восторге хихикала:

— Ох, пусти, если можешь!

Устав, Нику подмигивал Георге:

— Давай теперь ты!

Тот сразу пристраивался, вытерев по мужицкой привычке потные руки о штаны.

— Сударыня, теперь я с вами станцую!

И кивал долговязому Нику, который крутился волчком. Петрика Кырку прижимал к груди Дидину, чтоб чувствовать ее горячее тело.

— Ты с ним обвенчана? — спросил он цыганку.

— С кем?

— Да вот с ним.

Дидина засмеялась.

— Нет.

Председатель замялся.

— То есть на содержании?

— Угу, — шепнула она.

Он совсем расхрабрился. Пот тек с него ручьями. Дидина чувствовала его набитый деньгами бумажник.

— А ты какими делами ворочаешь? — начала она издалека.

— Я торговец. Ты не слыхала о Петрике Кырку?

— Нет.

— У меня же на Каля Викторией большие двухэтажные дома, магазины…

— Что ты говоришь?!

И теснее прижалась к нему грудью.

— А ты? — подступал председатель.

— Не видишь?

Цыганка смеялась ему в ухо, и ее горячее дыхание дурманило Петрике голову.

— И тебе не скучно с этим старикашкой?

— С каким старикашкой?

— А с тем толстогубым, с кем пришла.

— Почему ты спрашиваешь? Пожалел меня?

— Эх! — воскликнул он.

Зал был полон дыма, и даже сквозняк от распахнутых настежь дверей и окон не помогал. На эстраде половина оркестра — три молодых аккордеониста — продолжали играть для гостей.

— А не хотела бы ты богатого купца? — продолжал Кырку. — Он холил бы тебя, как принцессу!

— Это как же?

У председателя развязался язык.

— Значит, так. На всем готовом, наряды, обувь — все, что хочешь, лишь бы любила его.

— И кто он такой?

— Как кто? Я!

Дидина посмотрела на воров. Параскив сидел за столом и следил за ней. Пил молча, зло. Его зеленые глаза пугали цыганку и в то же время нравились ей. Она чувствовала на своем лице горячее дыхание председателя, его широкую, пухлую руку, елозившую по ее спине, и ей захотелось любви. Он еще что-то говорил, но она уже не слушала. Встретилась взглядом с Бозончей. Тот кипел от едва скрываемого гнева.

— Еще вина! — крикнул он. — Я плачу!

Она поняла, что он не пьян и дома будет бить ее за то, что позволила Кырку щупать себя. Но ей было хорошо, и она чувствовала себя счастливой оттого, что раззадоривала мужчин и знала все их слабости.

— Отвечай же! — бормотал председатель.

— Я подумаю…

— Чего там думать…

— У вас же есть законная жена?

Петрика Кырку посмотрел ей в глаза:

— Разве ты сама не понимаешь, что это приедается!

— Ведь у вас, наверное, и дети есть?

— Есть, дай бог им здоровья. Но при чем тут семья? Я уже не молод, мне хватит того, что накопил, теперь я хочу транжирить. Денег у меня, как у турка! Гляди!

И приложил руку к груди, где выпирал туго набитый бумажник.

Зал пустел. Пикуляца все еще напевал на ухо Галешу:

Ох, ох,

Лист зеленый, лист былинки,

Ох, ох, Ляна!

Иду в гору по тропинке.

Ох, ох, Ляна!

По тропинке по высокой,

Ох, ох, Ляна!

Иду к милой черноокой…

Михалаке Тобу вытащил сотенную купюру и, послюнявив, прилепил на лоб запевале:

— Вот так, теперь страдание!

Пикуляца опустил глаза и сменил песню:

Если б милка понимала,

Где любовь берет начало —

Начинается с бровей,

С губ, что розочки