Яма - Эуджен Барбу

— В чем же дело?

— Меня послал Бозонча, надо приодеть этих ребят. Дай им что-нибудь подходящее.

— Куда это вы идете?

— Есть у нас дельце.

— Ага.

Еврей посмотрел на всех по очереди. Санду Счастливчик прилип к витрине, высматривая, что бы стянуть. Торговец мигнул жене, и та все время, что они были в лавке, не спускала с них глаз.

— Ладно, ладно, — проворчал он. — Пойдемте.

И провел их в мастерскую, выбрал каждому костюм по росту, примерил.

— Хозяин говорил, чтоб пошикарнее, — придирался Нику Шкура.

— Ну что же… У меня есть и для господ… Подождите…

Он перебрал все полки, поднялся на лестницу, вытащил товар. Труднее всего было подобрать костюм долговязому Нику Шкуре. Размер не подходил, все на нем морщилось, все было мало. «Из мужлана не сделаешь пана!» — подумал Санду.

Целый час перетряхивали лавку, чтоб подобрать туфли. Одевшись, воры посмотрели на себя в зеркало. Выглядели они франтами, но держались неуклюже.

— Поправь воротник, — толкнул старика Параскив. Тот словно аршин проглотил.

Параскиву мешал туго стянутый галстук и пуговицы голландской рубашки. Он крутил шеей, стараясь приноровиться. Тити прикрикнул на него:

— Эй, ты, опусти лапы! Делай вид, что всю жизнь ходишь в костюме!

Господин Гольденберг втихомолку посмеивался.

— Нет, ей-богу, куда же вы идете?

Нику Шкура хотел буркнуть что-то, но Санду тут же его одернул:

— Цыц!

Георге кряхтел, стоя рядом с Параскивом.

— Вот беда! Балов нам не хватало! Сдохну я с этой петлей на шее, а когда еще мы сможем пропустить стаканчик.

Затем еврей одел и Санду. С ним было легче, он и раньше носил иногда дорогие костюмы. Умел сидеть, закинув ногу за ногу, и вести светскую беседу.

Нику Шкура ворчал:

— В этих шмутках и не сплюнешь по-людски!

Вышли из лавки в новых пальто, шли медленно и важно. Подшучивали друг над другом:

— Ну, как мне, Параскив, этот сюртучок?

— Лопни мои глаза, если ты не похож на Мафоаме, поездного громилу!

— Пошли скорей, опаздываем!

В комнате Дидины три портнихи примеряли ей блестящее красное платье из дорогой материи. Тити Арипэ, как увидел мастериц, тут же принялся щипать их за бока. Параскив прирос к порогу, уставившись на прекрасные плечи цыганки. Девушка расчесывала ей длинные волосы и укладывала их на макушке. Точеные руки цыганки были оголены до плеч, она примеряла браслеты, украденные для нее Бозончей. А как она легко двигалась! Поднялась на цыпочки и закружилась по комнате. Хозяин купил ей дорогие туфельки, маленькие, с посеребренными кантиками, глаз не оторвешь! Пялился на нее Нику Шкура, глядел Георге, а о Санду и говорить нечего! Умирал от ревности — ведь когда-то она была его голубкой, а теперь ему оставалось только облизываться!..

Вошел Бозонча, он уже приоделся, был в отутюженном костюме — брюки со складкой, платочек в верхнем кармашке пиджака. Оглядел всех по очереди. Одернул пиджак на долговязом Нику, покосился на старика, а тут и Дидина кончила вертеться перед зеркалом.

Нравилось все это ворам. У калитки их ждали три заказанные коляски. Не пешком же тащиться на бал таким франтам!

Было это в конце февраля. В воздухе уже веяло весной. Луна, молодая красавица, вставала над Бухарестом. Заливистей лаяли собаки. По сверкающим крышам шмыгали коты и кошки. Звенела капель, во дворах таял последний снег, собранный в кучки вокруг деревьев. Дороги развезло. Весь город был пронизан веселым, ярким светом.

Воры распахнули пальто. Хорошо жить на свете!

— Мы словно бояре какие, — засмеялся Нику Шкура, растягиваясь на бархатных подушках.

Георге посмотрел назад, на коляску, в которой сидели Параскив и Санду Счастливчик. Нику задумчиво спросил:

— Что это с Параскивом? Какой-то он пришибленный.

Помолчав, старик ответил:

— Видно, шлюха натянула ему нос…

Но он знал, в чем дело. Видел, как Параскив весь вечер глядел не отрываясь на Дидину, и ему стало страшно.

Каждый год в конце зимы у Северного вокзала в большом паркетном зале, ярко освещенном электрическими лампочками, устраивался артельный бал, и сюда со всего Бухареста собирались мастеровые с женами, чтобы погулять и повеселиться. Здесь разыгрывалась лотерея и выбирали королеву бала, с которой танцевали почетный вальс председатель артели мастеровых, секретарь профсоюзного комитета и еще кто-нибудь, кто похрабрее. В дверях стояли дежурные, которые не пускали посторонних и пресекали скандалы.

Скорняки, кузнецы, краснодеревщики, торговцы, одетые во все самое лучшее, часам к девяти вечера приезжали на извозчиках, веселые, шумные, жаждущие покутить. Привозили с собой грузных, страдающих одышкой жен, которые с трудом ступали в лаковых туфлях на низких, по моде того времени каблуках, в бархатных или шелковых черных платьях, отороченных мехом, с цветными стеклянными бусами на полных шеях. Жены томились от жары, следили за своими подвыпившими мужьями и готовы были, чуть что, затеять склоку по малейшему поводу.

Здесь рушились семьи, завязывались романы, вспыхивали ссоры. Однажды дочь портного плеснула в лицо чьей-то жене серной кислотой, в другой раз сапожник топтал ногами свою супругу за то, что она танцевала с другим… Чего только не случалось… Кто вел всему счет?

Гости ели, пили и веселились. Эта весенняя ночь всегда проходила бурно, и о ней долго потом судачили.

По дороге Бозонча вспомнил молодость, гулянки, на которых бывал…

Где те праздники в Джибе или в Бригадире, которые устраивали цыгане: на них нельзя было протолкнуться, столько бывало народу. И все во фраках и в накрахмаленных манишках. Где офицерские балы в Военном собрании? А бал цветочниц? Сколько лет прошло, пролетело…

Как-то в такую ночь он украл чужую жену, отвез ее в Тей, на укромную квартиру. Что за женщина была! Стала она его зазнобой; все награбленное приносил ей…

На одном из балов он затеял поножовщину с ворами из-за девчонки лет пятнадцати, хотел полакомиться…

— Приехали, — сказал кто-то.

Коляска остановилась у входа, и первым вышел Хозяин с Дидиной.

Дежурные пропустили их. Бозонча уплатил за все билеты. Ворам ударил в глаза яркий свет, и они на мгновение зажмурились. Сверху из зала неслись звуки скрипок. Нежная музыка и шум многоголосой толпы, говор и смех, сливаясь, обрушивались на входивших. Воры поднялись по ступенькам широкой лестницы. Хозяин с полюбовницей, потом остальные, все с самым независимым видом. Они ничем не отличались от окружающих, да и кто бы стал присматриваться к ним в такой сутолоке?

Зал был украшен разноцветными бумажными гирляндами, среди которых мелькали желтые и красные фонарики. По углам свет был притушен. Лишь посредине сотнями огней горела огромная люстра с причудливым медным каркасом. Справа от входа буфет — позолоченная стойка, за которой суетились проворные