Яма - Эуджен Барбу

— Вы что, хотите нас перестрелять? Вон отсюда со всеми манатками! Катитесь к чертовой бабушке!

Сбежались соседи посмотреть, в чем дело. Подоспел и сифонщик. Весь в репьях и под хмельком. Ведь рабочий день уже кончился.

— Что такое, Кирика? Что случилось? — спросил он.

— Не говори!.. Эти подонки убили мою собаку!

— Ой-ей-ей!

Услышали новость и соседи. Они все любили своих собак. Несмотря на бедность, делились с ними последним куском мамалыги, лишь бы во дворе было кому лаять. Толпа хлынула на грядки. Олтяне поняли, что им несдобровать. Напрасно умоляли братья не затаптывать баклажаны, куцаридцы не желали ничего слушать. Они вообще недолюбливали этих чужаков, которые богатели с огородов.

Кирика, даром, что тщедушный, сцепился с Виктором и давай его молотить. Сифонщик тоже добавил. И крепко! Потом навалился на младшего из братьев и зажал в коленях его голову.

Тем временем бабы накинулись на овощи и растащили все. Не забыли прихватить и помидоры. Несли полными подолами и на чем свет стоит ругали олтян.

Когда стрелочник, отведя душу, ушел наконец домой, от огорода ровным счетом ничего не осталось. Добро бы еще подох его кобель! Так нет! Три дня скулил. Кирика делал ему свинцовые примочки, пес остался хромым, но выжил. Вместе со своей сворой возвращался он к полудню из ямы сытехонек. Собаки лениво плелись, лакая грязную воду из каждой лужи. Они, казалось, стали еще крупнее. Дойдя до церкви, растягивались на белых плитах, подремывая и греясь на солнце. Брось в них камень — не шелохнутся. Некоторые уползали в тень, тяжело дыша и высунув длинные мокрые языки. Оживали псы только к заходу солнца.

Первым обычно просыпался серый пес Ильи. Приоткрыв один глаз, он коротко лаял. Питомец Гогу еще храпел, подергивая длинными широкими ушами — его кусали мухи. В тщетной борьбе с насекомыми он ворочался, бил хвостом. Потом вставал, потягивался. И свора снова пускалась в путь.

Сучки вырывались вперед, псы — за ними, высунув языки чуть не до земли. Они мчались по знакомой дороге к переезду, где были овощные лавки. Наступали сумерки. С работы возвращались водовозы. Они кидали в собак объеденными кукурузными початками.

На рынке пахло отбросами, стоял тяжелый запах прогнившего лука. Торговцы поливали из больших ведер салат и арбузы. Шавки обходили кучи прокисших помидоров, копались в жидком месиве с белесыми семечками, совали носы в гнилые баклажаны, принюхивались к запахам мясных лавок.

В деревянных ларьках зажигался свет. Наступал час, когда прибывали повозки с забитыми на бойне телятами. На землю капала еще теплая кровь. Собаки путались в ногах у мясников, которые лихо разделывали туши.

Псы пытались утащить хоть кожу. Торговцы подымали крик и палками гоняли их. Но те чуяли кровь и не отступались.

Пес Гогу не унимался, пока ему не удавалось стянуть с плахи мясника шматок красной требухи или нижнюю часть телячьей ноги вместе с копытом.

Насытившись, собаки бежали обратно, к яме. Останавливались в начале магалы, у высокого каменного забора, за которым сидели господские плюгавки — множество коротконогих собачонок с густой и вьющейся шерсткой, с большими, круглыми и влажными глазами.

Бродяги вертелись перед железными решетками, принюхивались, становились на задние лапы и скребли забор. Вот бы отвести душу! Собачонки были в суконных попонках с бантиками. На псов — ноль внимания. Лохматое отродье им не компания! Сытые, холеные собачки смотрели вдаль, и их взоры не опускались до пса Гогу, который часами караулил у серой решетки. Уж как бы он потрепал эту мразь! Выходили господские слуги и прогоняли псов камнями. Стая с визгом убегала.

Так бывало летом.

Когда начинались дожди, присмиревшие псы искали пристанища по сараям. Зимой дрожали в подворотнях и с голодухи облезали. Иногда им удавалось стянуть кусок мяса. Но это обходилось слишком дорого. Григоре в канун рождества убил своего пса дубиной. Он забыл закрыть дверь сарая, и пес накинулся на висевший там окорок. Подпрыгнув раз, другой, сорвал тушку с крюка и начал жрать. За этим занятием его застала Аглая.

— О господи, остались мы без свинины! — заголосила старуха.

Пес убежал, бросив обглоданную кость.

Три дня прятался. С горя хозяин напился. Не ел, не спал — подстерегал преступника. Неужто простить такое? Тщетно урезонивала его жена:

— Брось, старик, не заедайся, не помрем мы без этого окорока!

Но Григоре уперся. Один бог знает, сколько времени он копил деньги, чтоб купить свинью. На четвертый день собака вернулась. Жалостно скуля, она на брюхе по снегу ползла к хозяину. Он ждал. Не двигался с места. Виновник приблизился, дрожа всем телом.

Григоре кипел от ярости. Когда пес лег у его ног, он изо всей силы ударил его сапогом.

— Вот тебе!

Пес захрипел, но Григоре тут же сломал об него палку. Выбежала Аглая, заклиная мужа не добивать собаку. Но все было напрасно; от собачьей крови покраснел снег.

— Что я наделал?! — опомнился наконец мусорщик. С горя он пошел к Стере и напился.

А в общем, собаки были довольно безобидные всю зиму. Происшествия случались редко. Кому-то порвали штанину, подох какой-нибудь кобель от подброшенной отравы, и только в феврале они словно с цепи срывались…

Сперва, на масленицу, они принимались за кошек. Крыша трактирщика гудела от кошачьих боев. Свадьбы на кровлях тянулись нескончаемой чередой, и псы осаждали водосточные трубы.

Караулили в засадах. Медно-ржавая ущербная луна всходила часам к восьми вечера. На жестяные крыши падал бледный свет, похожий на тонкий слой снега.

Из чердачных окон доносились фырканье и завывание котов. Им вторило мяуканье, низкое, протяжное. По кровле катались извивающиеся клубки.

Внизу, притаившись за дождевыми бочками, в напряженном ожидании замирала свора. Псы неподвижно стояли, подняв морды к луне. Перламутром отливали их острые как бритва клыки.

Полосатый кот трактирщика любил гулять вдоль кирпичных труб. Кошки прыгали на крышу сарая, кот останавливался у конька и с безразличным видом мурлыкал.

— Мя-ау! Мя-ау! — слышалось по соседству с ним. Растрепанный комочек шерсти робко крался по карнизу.

— Мяарла-ау, мяарла-ау! — отвечал полосатый.

Кот шевелил усами. Собаки настораживались. Подойдя поближе, кошка замирала. Кот делал вид, что не замечает ее. Затем вдруг прыгал. И они сливались, фыркая и шипя.

Потом кот волочил невесту к краю крыши и сталкивал во двор.

Псы только того и ждали. Они разрывали кошку в клочья, орошая кровью голубой снег.

Кошачьи свадьбы продолжались не одну неделю — не стихали до марта. Часам к девяти, когда в молочном тумане над крышами уже плыли звезды, крадучись, собирались серые банды. Из ямы вылезали шелудивые коты сифонщика. Они прыгали через заборы, на фоне освещенных