Яма - Эуджен Барбу

окон мелькали их страшные тени. С противоположной стороны, с Гривицы, сюда устремлялись кошки железнодорожников, длинные, черные, с желтыми, горящими в темноте глазами. Они обходили широкие мрачные дворы, лезли вверх по шестам, прислоненным к дымовым трубам, перепрыгивали через водосточные трубы и оттуда попадали на пыльные чердаки. Коты встречались под балками и устраивали жестокие бои. Они прятались в темноте за любым выступом и оттуда внезапно бросались друг на друга, раздирая шкуры соперников острыми когтями. Дрожали и осыпались глиняные потолки.

Кошмарные ночи! Уже шли весенние дожди, а коты все не унимались.

В апреле кошки обзаводились котятами. Во всех сараях слышался писк. В кошачьем царстве наступало умиротворение.

Тогда безумие охватывало собак. Они выбегали на улицу все, и большие и маленькие, срываясь с привязи, ломая заборы. По двадцать кобелей за хвостом одной сучки. Было на что посмотреть! Только клочья летели!

Пес Гогу уходил со своей сворой на Грант или на Тарапаны. Собаки отбивались от дома. Они мчались галопом по огородам, по нежно зеленеющим грядкам и кидались в черную глубину ямы, где томились сучки старьевщиц.

Кобель портного останавливался вдалеке, принюхивался и острым взглядом выбирал себе подругу. Он возбужденно кружил вокруг нее, задрав хвост и грозно ворча. Затем приближался и отрывисто лаял. Просовывал между клыками кончик длинного слюнявого языка, свирепо рычал около перепуганной сучки и ластился к ней. Псы олтян бросались к нему и затевали драку. Но кобель смотрел на вещи серьезно. Обнажал клыки, грозно сверкал глазами и принимал бой. Тела извивались на земле, вздымая тучи пыли. Каждый злобно искал глотку соперника.

Кобель все-таки брал верх, он прогонял остальных и возвращался, довольный собой. Сучка сама подходила к нему и отдавалась на волю победителя.

К вечеру свора поднималась по каменистому склону и мчалась через поле в соседнюю магалу. Позади вилась клубами пыль. Бег обрывался только у мастерских, когда собаки попадали на грязные улицы окраины. Из дворов выскакивали новые своры. Выделялись борзые железнодорожников — длинноногие, с острыми мордами. Черная мохнатая банда куцаридцев во главе с вожаком яростно бросалась на чужих псов. Выходили бабы, колотили их палками, обливали помоями. С наступлением ночи псы проносились по Гривице, недалеко от переезда. Из сторожки выскакивали собаки стрелочника. Перебегали через серые рельсы и, протяжно лая, присоединялись к своре, которая выбиралась на Китильскую дорогу. И продолжались собачьи свадьбы.

Возвращались собаки измученные, кривые, хромые. Долгое время нигде не показывались. Зализывали раны. Не привлекали их ни кости, ни требуха с бойни.

В июне пузатые сучки тяжело дышали в тени. Каждая приносила по пять-шесть толстых слепых пестрых щенят. Бабы топили их в помоях. Уцелевшие сосали набухшие красные соски сук, подойти к ним было уже невозможно. Суки вскакивали и злобно рычали.

Однажды летом на собак напало бешенство. Свора распалась, почти все передохли. Собаки заражали друг друга и гибли. Подох и пес Гогу. Какая-то дворняжка укусила его за шею. Он ходил, опустив голову, и ничего не ел. А через неделю околел под забором…

Там и нашел его портной. Глаза у пса остекленели, он вытянулся и стал еще длинней. Подмастерья снесли его в плавни, где он стал добычей ворон. Осталась от него лишь шкура.

А его черное сердце сожрала какая-то сучка.

РОДИЧИ БИКИ ЖУМАТЕ

Толпа, немая и неподвижная, не сводила глаз с окон дома напротив. Плотно зашторенные, они не пропускали света. Ворота были заперты. Стоял холодный зимний вечер. Небо нависло мертвое, застывшее, будто обледеневшая попона. Сыпались белые хлопья снега, редкие и, казалось, недовольные тем, что вырвались на свободу. Толпа упорно чего-то ждала: бабы в черных платках до бровей, всегда такие болтливые, замерли, сжав кулаки; позади них — мужчины, мрачно жующие табак или курящие сигареты. Время от времени раздавался дробный перестук окоченевших ног. Люди молчали, словно сговорившись, словно не желая беспокоить сон почившего, сокрытого там, за немыми стенами двухэтажного дома.

Родичи, собравшиеся в доме, тревожно прислушивались к жуткой уличной тишине. Их пугало это враждебное безмолвие, суровая решимость толпы. В комнате на столе стоял гроб, покрытый белой простыней. Дешевый еловый гроб, сколоченный наспех двумя мастеровыми из соседнего квартала, доставленный ночью в дом ростовщика, чтоб никто не узнал, что нет уже на свете Бики Жумате. Но народ узнал, и все пришли сюда, к воротам.

Покойник лежал уже три дня, и, хотя было холодно, смрад вынуждал родственников спешить с похоронами. Ждали катафалк, заказанный тоже втайне, который отвез бы усопшего на кладбище в Страулешти, что на краю города, куда, как они надеялись, толпа не пойдет. Попа не звали: ни один бы не пришел из боязни, что с ним расправятся жители магалы.

Катафалк ожидали с минуты на минуту. Терпеть до ночи было нельзя. С наступлением темноты ворота кладбища запирались. Брат покойного нанял плакальщиков, и нищие, слепые и хромые должны были оплакать его в часовне на кладбище, а не дома, чтоб никто не заметил, что знаменитый ростовщик с Куцариды уходит в мир вечного покоя.

Родичи — две женщины и трое мужчин — окаменели на стульях, мысленно проклиная судьбу: перевернув весь дом, они не нашли ничего, кроме сундука, набитого векселями. Видно, Бика держал деньги где-то в другом месте; подозревали, что его брат знает, где они спрятаны, и глядели на него с нескрываемой ненавистью. Здесь, в комнате почти без всякой мебели, царило гнетущее молчание. Время от времени женщины крестились и подымали взоры к потолку.

Бика Жумате, мужчина лет пятидесяти, с угрюмым лицом, лежал в гробу, укрытый белой простыней. Он был такой маленький, что поместился бы и просто в ящике. Его гроб и напоминал солдатский полевой сундучок. Во время ночного бдения присутствующие спали по очереди и теперь надеялись, что к середине дня благополучно избавятся от всех хлопот: высокий каменный забор, окружавший мрачный дом, надежно оберегал их тайну. Часа в четыре одна из родственниц слегка приподняла занавеску, чтоб посмотреть на улицу, и с ужасом воскликнула:

— Посмотрите, что там творится!

Родичи подошли к окну и увидели молчаливую толпу, неведомо когда собравшуюся у ворот, накрепко запертых толстой цепью. Внизу беспокойно бегали хозяйские волкодавы, голодные и готовые разорвать любого. Их следы на снегу испещрили двор. Животные чуяли опасность и не выли, как обычно, а лишь следили злыми, настороженными глазами за людьми, собравшимися на улице.

Прошел час, а может, и больше. Люди ждали. Всех их собрало сюда известие, принесенное какой-то женщиной:

— Умер Бика Жумате, сегодня хоронят. Хотят тайком снести на кладбище…

Детей оставили дома,