Яма - Эуджен Барбу

Поеживаясь, воры выискивали «клиента». Впереди шел долговязый Нику и, как обычно, заглядывал в витрины и косил по сторонам. И угораздило же его влипнуть с тем «гусем»!

Нику легонько толкнул его прямо в объятия Санду, который запустил руку к нему в карман. Бог весть, в чем он оплошал, только «клиенту» стало щекотно, и он заорал: «Воры!» Не успели они и повернуться, как полицейские наложили лапы на Нику Шкуру.

Санду Счастливчик увязался за ними в толпе, прикидываясь, что не знает Нику. А потерпевший молотил того кулаками по лицу. И остановились они у самой префектуры. Прощай, свобода! Санду постоял у ворот, поглядел вслед напарнику. Знал он, что такое префектура…

Если б Нику повели в какой-нибудь участок, можно было бы что-нибудь предпринять: подкупить полицейских или охранников. Те могли сделать вид, что акт затерялся или еще что, а там кто хватится?

У Санду был по этой части опыт. Сначала тебя фотографируют, потом берут отпечатки пальцев, стригут — и под замок. Теперь, как ни крути, Нику получит срок. И Санду кинулся к Бозонче доложить.

Тот играл в карты с Георге и Параскивом.

Хозяин сразу понял — дело дрянь.

— Что случилось? — вскинулся он.

— Накрыли Нику Шкуру…

Бозонча бросил карты.

— Где?

— На Гривице, у моста Бассараба. Мы работали, и клиент учуял.

Наступило молчание. Хозяин сказал:

— Все ясно, нечего лясы точить! Останется только Дидина. Мы уходим в яму. Собирайте барахло.

В два счета смылись. По дороге Бозонча повторял:

— Лишь бы не раскололся…

И думал о том, что сперва схватят цыганку, будут бить, чтоб сказала, где они скрываются, как уж не раз били. Но она ученая, черт в юбке, она не продаст… Зашли в трактир. Четыре литра сивухи влили в себя. Вот тогда и узнал Параскив: кто проболтается и выдаст своих, тому не миновать ножа — Хозяин из-под земли достанет.

Георге рассказывал молодому вору:

— Хватают тебя тепленького, прямо из постельки, коли ты не учуял ищеек. В самый сон накрывают. Волокут куда надо. Сперва бьют по морде. Молчишь — вызывают легавого. Отводят тебя в подвал, и сидишь там трое суток не евши, не пивши. Снова приводят. Надумал? Нет. Отлично! Раздевают тебя донага и мокрым канатом лупцуют, пока спина не почернеет. Отливают водой и опять спрашивают: «Скажешь?» Ты начинаешь путать. Опять бьют. Дух из тебя вон! Будь ты хоть семижильным, все равно что-нибудь ляпнешь. Это им в самый раз, хватают других, и так — словечко от одного, словечко от другого — полная картина получается. Такое у них ремесло. Когда меня поймали в последний раз, я ни слова не сказал. Мычал — дурак дураком, что с меня взять?..

Услышал это Санду, скривился, сплюнул.

— Опять болтаешь, чертова холера! Ты не слушай его, Параскив, он хвастается! Как лизнет водки, так и пошел брехать. Того гляди, сейчас расскажет, как он потрошил Национальный банк!..

Георге и ухом не повел. Раз у него язык чешется, не остановишь.

— Как попадаешь туда, божишься, что завяжешь навсегда, лишь бы дожить до воли. А раскроются для тебя тюремные ворота, увидишь солнышко, и сразу другое настроение. И опять принимаешься за старое!

Хозяин молчал, насупленный, мрачный. Он чувствовал себя старым, уставшим. Долго ли еще ему будет везти? Ведь годы сказываются; он раздобрел, обмяк, и если теперь попадется, то навряд ли выскочит! В молодости легче бежать из каталажки: ловкость спасает и кровь горячая…

Что за весна! Лопались почки акаций, и яма вся зазеленела, буйно полезли сорняки. Ветки кустарника вымахали стрелами. Ветер застревал в них, как в струнах арфы. Выпадали тихие ночи с белыми мелкими звездами. У пруда вновь запылали костры. Их пламя лизало молодую траву.

Воры сходились сюда к закату, спускались в овраги и ночевали под обрывистыми берегами. Георге пел:

Мячик мой, не мячик — шик,

От тебя остался пшик.

Санду Счастливчик принес мешок с едой, а Параскив — тряпье для подстилки.

— Благодать! — сказал Санду, усаживаясь. Он глубоко вдохнул свежий воздух и достал окурок.

Бозонча бросил шапку оземь. Ему охота было пошутить. Прошла неделя, а его полюбовницу не взяли. Это значило, что Нику Шкура держал язык за зубами… Позвал Георге:

— Эй, Оборвыш!

— Да?

— Бояре мы или нет?

— Бояре.

— Есть у нас все, что душе угодно?

— Есть.

— Мы у босяцкого бога за пазухой?

— За пазухой!

Смеялся Параскив, смеялся Санду. Это была их забава. Весенний ветер во все стороны разметывал пламя костра. Со свалки шел тяжелый запах цветущей акации, приторный до тошноты. Подвинули ноги к огню.

— Прочистить бы Гривицу из конца в конец… — сказал Хозяин.

Он давно имел зуб на купцов.

— Потрясти бы, — добавил старик.

— Лишь бы Нику выпустили да вернулся бы Рябой из Филарета…

Их оставалось мало, поэтому надо было уповать на смелость.

На третью ночь нагрянула облава. Жандармы окружили яму. Искали дезертиров. К обрыву подкатили три грузовика. Солдаты притушили цигарки, затаили дыхание. Капитан разделил их на отряды и велел спускаться в яму. Они не знали местности. Мусор начал обваливаться. Хозяин навострил уши.

— Шухер! — прошипел он.

Солдаты были пока далеко. Жандармы еще не перешли пруд.

Георге плеснул из котелка на угли костра и прибил золу ступней. Санду спрятал треногу и тряпье в молодом бурьяне. И по заросшим травой тропкам они пробрались до самого устья.

Солдаты тем временем спустились на дно ямы. Озирались. Ни зги не видать. Воры зашли в холодную воду, поеживались. Камыш едва пробился, ноги скользили.

— Стойте тут, — сказал Бозонча, когда они выбрались на отмель.

Отдышались. Ни звука, ни ветерка.

До самого утра жандармы шарили по яме. Но до них не добрались. На заре воры услышали тарахтение моторов — машины поехали в сторону Куцариды.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Санду.

Всю весну они протолкались на Гранте и на товарной станции. Георге, засунув руки в карманы, обычно шел впереди. За ним, стремительно сплевывая в стороны, следовал веснушчатый неотесанный Санду, весь оборванный, босой; потом полуголый, худой как щепка Параскив в исподней рубахе, время от времени подтягивающий штаны, подпоясанные веревкой, и, наконец, Хозяин, только что вырвавшийся из объятий Дидины, бледный как смерть, осунувшийся, лениво жующий табак. Они проходили по железнодорожным путям, мимо черных, налитых нефтью цистерн, перелезали через их липкие ступени и выходили на рынок, на площадь Реджия.

— Ну, что скажете, олухи, зайдем к пандосам[11]? — спрашивал Бозонча.

— Зайдем, — поддерживал его Георге, — поторгуемся…

Бедные греки! Глядя на них, плакать хотелось: загодя белугой ревели! Деревянные