Яма - Эуджен Барбу

Наконец они задремали.

В полночь резко щелкнул замок. Оба вскочили, растерянно озираясь.

— Держись, Параскив! — шепнул старик. — Если нас не одолеют, ничего у них не выйдет…

Молодой вдруг почувствовал гордость, она переполнила грудь и утишила боль. Теперь он мог сказать себе, что закалился и ему ничего не страшно.

В открытую дверь они увидели ночное летнее небо. Дежурный сменился. Теперь был другой, плотный и шустрый. Вызвали их во двор. Опять поднялись по цементным ступеням.

Прошлепали босыми ногами по неметеному полу. В той же комнате комиссар дремал на стуле. Перед ним горела лампа с закопченным стеклом. Ее свет терялся, не доходя до углов комнаты. На сундуке сидел какой-то человек, худой, небритый, с черными запавшими глазами. Его большие руки свисали с колен. У ног стоял прикрытый таз.

Георге понял. Принесли угли, чтоб жечь им ступни. Тощий поднялся с места и спросил дежурного:

— Эти, что ли?

— Они.

Его тень вытянулась и упала на темные переплеты окон. Шеф поднял веки, зевнул, потянулся до хруста в суставах и тихо засмеялся:

— Ну-с, как теперь, заговорите?

Стражи закона встали перед ними. Дежурный и тот, тощий, заслонили собой лампу. Комиссар стоял, сунув руки в карманы.

Он начал:

— Итак, где лошади?

Воры переглянулись. Стиснули зубы. Теперь держись…

— Ничего не знаем, хоть режьте. Ничего не знаем! — решительно произнес Параскив.

Шеф погладил его подбородок тяжелой рукой.

— Ничего, скажешь все! Вспомнишь даже, какое молочко ты сосал у мамочки, не беспокойся!..

Божился и Георге. Напрасно. Их стали бить. По животу, по спине, по голове. Молодой вор согнулся и икал, не говоря ни слова. Оборвыш завыл. Ему заткнули рот. Спина его гудела, как барабан.

— Лошади! — крикнул комиссар.

— Лошади! — вторил дежурный.

Потом комиссар сбросил куртку. Параскив берег лицо. Если бы ему не скрутили руки, он набросился бы на шефа, стукнул бы куда попало, а потом будь что будет.

Их повалили на пол и мерно топтали ногами. Георге уже не кричал. Раздавались лишь звуки ударов. Комиссар метил сапогами в головы, словно в мячи. Толкли их, прямо как в ступке. Воры старались уберечь руки. Чувствовали, как острые носки впивались под ребра. Невероятная боль разрывала все тело. Словно кто бритвой резал.

Когда палачи устали и, взопревшие, уселись на сундук, Параскив с облегчением вздохнул. Тело горело огнем. Они замерли. Будто отдали богу душу. Дежурный снял китель и туже затянул пояс. Он пыхтел, и от его рубашки шел пар. Наступила тишина.

— Ничего! — проговорил шеф.

Его помощники понимающе вздохнули.

— А теперь к дверям, по одному! — приказал шеф.

Подняли Георге, который лежал ближе. У него выпучились глаза, он весь обмяк, как тряпка. Его подтянули вверх, и дежурный вставил кончики его пальцев в дверную щель. Комиссар чуть приоткрыл дверь. Вор содрогнулся. Словно под ногти вогнали раскаленные угли.

— Где лошади? — кричал комиссар.

Он сильней потянул дверь. Заскрипели петли. Вор завыл:

— Ой, мамочка! Ой, господин шеф…

— Лошади! — кричал тот.

Дверной косяк содрал кожу. Из-под ногтей брызнула кровь. Георге успел только подумать: хорошо, что дал им левую руку, — если ее покалечат, все равно сможет красть правой, которую берег. Потом он ничего уже не помнил. Острая боль ударила в сердце, и он обмяк. Его опустили на пол.

Подошла очередь Параскива. Он пристально посмотрел на каждого в отдельности, чтоб запомнить их лица. Распрямился. Свет лампы слабел. У шефа пылало лицо. Тощий посмеивался:

— Заговоришь!

Они засунули его руку в ту же щель. Он не проронил ни слова. Кровь хлестала из раздавленных пальцев. Боль отозвалась в позвоночнике. Изнутри жег огонь. Тело точно проткнули раскаленным прутом. Глаза широко раскрылись, но не видели ничего, кроме серого пятна. Исчез свет лампы. Последний желтый зайчик муторно прыгал под веками. Конец…

Палачи окатили обоих водой. Они очнулись от холода, стекавшего по щекам. Разбитые пальцы не болели. Будто их отсекли. Георге тихо охнул и приподнял веки. Лампа продолжала гореть на столе, мутно мигая.

Истязатели сидели у окна, переговариваясь. Параскив слизнул с губ солоновато-сладкие капли, прижался избитым лицом к босым ногам товарища и потерся о них подбородком.

— Ожили! — сказал комиссар.

Георге тихо обрадовался ласке товарища. Теперь могут бить еще.

— Приступайте, — приказал шеф.

Дежурный подошел к ним. Он скрипел зубами от ярости. Чуть ли не молил их:

— Да говорите же, черти, где лошади!

Воры молчали.

С Параскива сорвали штаны. Стянули и рубаху. Оставили нагишом. Пыхтя, поволокли на сундук.

— Намочи канат! — сказал кто-то.

Параскив крепко сжал челюсти. Слышал, как булькала вода в ведре. Снова стало тихо.

— Скажешь?

— Ничего не знаю.

— Отлично.

Вор спокойно смотрел на них. Они повернули его лицом вниз. Дежурный приготовил веревку. И ударил его со злостью. Толстая, крепко сплетенная, она глубоко впилась в тело. Кровь брызнула, спина запылала. Он застонал и подумал: «Хорошо бы не знать, что будет дальше». Но было больно и от второго, и от третьего удара. Веревка попадала каждый раз в другое место, сперва по спине, потом по бокам. Кости словно сместились. Он опять вскрикнул. Дежурный вошел в раж. Он взмахивал рукой и яростно бил. Боль усиливалась, росла, обострялась до предела, и вдруг он перестал ее чувствовать. На него напала какая-то смертельная лень. Словно его окунули в горячую воду. Голова склонилась набок, безжизненно свесилась.

Георге дрожал от страха, лежа на полу. Они взяли и его, и мокрая веревка высекла на нем свои страшные борозды. Палачи сменялись по очереди. Били яростно, наотмашь, матерились и поливали их водой. Дежурный приносил ведро за ведром.

Потом, со спинами, напоминающими отбивные, они лежали ничком, пока палачи устроили перекур. Комиссар разъярился. Заорал на своих:

— Должен же заговорить хоть один!

Бросили сигареты, не докурив. Подняли лежащих, как два мешка, и уложили на сундук спиной к стене.

— Угли! — приказал шеф.

Тощий снял покрышку с таза, дежурный чиркнул спичкой. Раздули жар. Георге плакал, опустив голову на грудь.

— Не губи нас, господин комиссар, не губи! Ничего ведь не знаем…

Угли тускло разгорались. Принесли со двора карбидную лампу, из которой вырывалось узкое желтое пламя. Густой дым заполнил комнату.

Шеф наклонился над ними.

— Где лошади? Вот ты, молодчик! — И ударил Параскива кольцом по зубам.

Красная полоска повисла в уголке рта. Ударил и по уху. Вор оглох, заметался, взвыл что было сил:

— Не смей бить! Не смей! Убью вас всех, слышите! Вот этой вот рукой…

Дежурный стукнул его по затылку. Параскив рухнул на сундук.

— Давай угли! — потребовал шеф.

Он схватил таз и сунул его под