Яма - Эуджен Барбу

Что ты делаешь со мной?

Я от глаз твоих больной!

Ремесленники чуть не плакали.

— Пой с чувством, с надрывом! — умолял музыканта Пику Калата.

Подошел аккордеонист. Михалаке Тобу прилепил и ему на лоб сотенную.

Нику Шкура подтолкнул Параскива:

— Теперь не зевать! Фраеры разгулялись вовсю.

Санду танцевал с купчихой, разодетой, как на рождество. Потом сдал ее с рук на руки Георге и подсел к торговцам. Санду не мог не воспользоваться тем, что они пьяны, — легко и незаметно поубавил содержимое их кошельков. Он весело смеялся, но на Хозяина поглядывал с опаской, как бы тот чего не учуял.

Затем подсчитали открытки. Кырку купил еще пятьсот штук для Дидины, еще пятьсот купили его дружки. И стала Дидина королевой бала. Огласили громко ее имя, и купчики захлопали в ладоши. Жены косились на них, но делать было нечего. Посреди зала освободили большой круг в честь избранной. Едва державшийся на ногах председатель артели подошел к ней и, как полагалось, пригласил на танец. Его распирало от гордости. Он кружил ее, улыбаясь и говоря сальности. Все стояли кругом и глазели. Девушки вздыхали с досады, но и им нравилась цыганка. Танцующие сделали полный круг. Гости осыпали их конфетти и серпантином. Бумажные ленты связали их вместе, Петрика Кырку остановился в центре, под люстрой, и поцеловал Дидину.

Этого только и ждал Бозонча. Он перевернул стол и заорал:

— Караул, жену уводят!

Ошеломленные музыканты умолкли. Кырку же просто соблюдал обычай! Санду и Нику Шкура тут же набросились на гостей. Георге с Параскивом подались к дверям. Бозонча избивал лавочников.

— Вот вам! Не лезьте к чужим женам! — кричал он.

И тогда Дидина стянула из кармана председателя бумажник.

Жены, визжа, кинулись на помощь своим благоверным. В сутолоке Георге ставил им подножки, и они падали, носами шлифуя паркет.

Уложили всех до одного. Официанты и кое-кто из лавочников пытались вмешаться, но Санду и Нику Шкура быстро с ними разделались. Воры успели смыться до прибытия полиции. Веселые и довольные, они умчались в колясках.

МАСЛЕНИЦА

По пустырям гулял ветер, валил снег, росли сугробы, потом наступала весна. Годы текли, как вода. Поумирали старожилы. Кто их знал, кто помнил? Другие пришли им на смену. Жизнь — что ярмарка!

Любы были эти места тем, кто там жил. Летом здесь росли высокие травы, шире становились дороги. Потом шли дожди. Приближалась зима. Рабочий люд покупал гусей и свиней на откорм. По праздникам бывали свадьбы и драки; там, где только что играли музыканты, порой тянули заупокойную попы. И снова тишина. Все замирало до самого крещения, когда батюшка благословлял верующих. Священник приходил вместе с псаломщиком. Тогда же крестники стучались в двери крестных, принося традиционные подарки. Женщины — полотенца, расшитые крестиком, апельсины и лимоны, завернутые в бумажки, а мужчины — фляжки с вином и гусей. Затевались гулянки — дым стоял коромыслом.

В феврале жгли мусор и чинили заборы. Небо становилось прозрачней. Смотришь — и весна пришла. Под заборами пробивались сорняки. В желтые овраги сбегались собаки. Их была целая свора. У многих были собаки: у Гогу, Кирики, Стере, даже у мусорщиков. Но больше всего развелось голодных бездомных псов. Свирепые, с теленка ростом, они были страшны и опасны.

Держались стаей, как молодежь на свадьбе. Во главе — кобель столяра, лохматый, клыкастый и злой. Псы обнюхивали мусорные кучи и совали носы под хвосты сучек. Но вот громадный пес садился, поглядывая на остальных. Те становились в круг. Замирал пес Кирики, длинный, как огурец, и вялый, будто спал на ходу. Высунув язык, тяжело дышал пес трактирщика. Дворняжки олтян жались к вожаку — псу Матея. Мышиной масти пес кочегара махал хвостом. Жадный был кобель столяра. Лапами все время разрывал землю и что-то вынюхивал. Псы исподлобья наблюдали за ним. Он разгрызал кость и добирался до костного мозга, желтого и вонючего. Время от времени подымал глаза на остальных. И только когда бросался на стаю, псы понимали, что с костью он покончил.

Вожак хватал какого-нибудь из псов за загривок и трепал. Выбивал из него всю пыль, выпускал и немного крови. Натешившись, гордо глядел, как другие дрались за объедки. Потом свора неслась дальше, вдоль потемневших заборов, через огороды олтян, мочилась на прогнившие кочаны капусты и возвращалась к яме, спускаясь на дно по узенькой тропке. Гуськом доходили псы до плавней, изголодавшиеся, рыскали в поисках съестного. На обрыве мусорщики разгружали повозки, и отбросы скатывались вниз.

Псы с горящими от голода глазами накидывались и разгребали их лапами. Они недоедали, как и их хозяева. Белые, рыжие, черные, с широкими спинами, шныряли они по обрывам. Пес Кирики отставал. Он хромал на одну лапу — его подстрелили огородники. В то утро из-за него чуть не убили человека.

Пес пролез под забором и принялся разрывать грядки. Сторож выстрелил из заряженного крупной солью ружья и попал ему в лапу. Пес с воем кинулся прочь прямо по грядкам помидоров.

Стрелочник паял во дворе кастрюлю. Он был под мухой. Случилось это в понедельник — утром он заглянул в трактир, чтоб дела шли хорошо всю неделю. Увидев своего пса в крови, он взбеленился. Пес зализывал рану, и вид у него был конченый. Кирика любил его, как родного сына. Часто шутил в трактире со Спиридоном: «Эге, Спиридон, мой-то узнает меня по запаху. Попробовал бы я прийти ночью не выпивши, думаешь, пустил бы он меня во двор? Как бы не так! «Это, — сказал бы он, — не мой хозяин, — и набросился бы на меня. — Мой хозяин всегда пахнет водочкой!» Потому, Спиридон, я и выпиваю стопку! Он, как почует меня, выходит навстречу, к колонке. Виляет хвостом и радуется…»

На Куцариде только у олтян было ружье. Вот и пошел Кирика на огороды с раскаленным паяльником в руке, чтоб учинить суд. Огороды лежали в стороне. Младший из двух братьев-олтян сидел на крыльце и чинил цапку. Кирика сорвал проволочную калитку.

— Эй, ты!

Тот обернулся.

— Сейчас ты у меня получишь! — пригрозил Кирика, засучивая рукава.

Подошел Виктор, старший брат, и удивленно посмотрел на Кирику.

— Чего тебе?

— Убью.

И в братьев полетел паяльник. Счастье, что они увернулись. Кирика орал благим матом:

— Сволочи! Сгубили собаку! Ну, я вам покажу!..

Виктор подошел ближе и попытался его урезонить:

— Послушай…

— Не желаю! Всех изувечу!..

— Какого черта не держишь собаку на привязи? — осмелел в конце концов и младший брат.

Этого только не хватало! Кирика побелел как мел — покойник, да и только. Еле-еле отдышался и