Яма - Эуджен Барбу

У души нет рубашки, и не носит она вывески: господин такой-то! Тем и велик господь! Сводит всех к одному! Гляжу я на них — молчат… «Так ничего и не скажешь? — накидываюсь на какого-нибудь бородача. — Что бы ты сделал, поймай меня месяца два назад? А теперь лежишь, лапки кверху!» И они не должны меня сердить. Если рассердят, я делаю так, чтоб они сгнили как можно скорее! А если они быстро гниют, их хватает сатана за чуприну.

Приходят и их родичи. Противно на них смотреть. Гнусные бабы, плачут, словно сердце разрывается, а попросишь чаевые — руки трясутся. Но я не оставляю их без наказания. Какая-нибудь вдовушка умоляет: «Сделайте моего Митику попригожее, хочу его сфотографировать!» Ты слышишь, сфотографировать хочет! Некоторые укладывают покойников в стеклянные гробы. Дескать, поглядеть еще разок! Тьфу! Чего на них смотреть? Холодные ведь, ни на что больше не годятся! Короток ум у женщин!..

Наконец кум Фане уставал рассказывать и сразу мрачнел. Голову его точно клещами сжимало. Он просил новую стопку:

— Госпожа Лина, дай нам по колбе номер пять.

Жена трактирщика не тревожилась. Это был спокойный пьяница. Ничего не разобьет, не устроит скандала. Но когда у него начинался запой, пил литрами. Посетители только дивились.

— Как дела, кум Фане? — спрашивал сидящий рядом Илья.

— Как сажа бела. Пью, потому что тошно мне на этом свете. Была бы правда проволокой, я бы ее выпрямил.

И снова толковал Кирике про свои трупы:

— Теперь я оставил их поспать. Пусть подождут, пока дойдет до них очередь. У нас тоже нелегкий труд, надо и передохнуть. Утром прихожу, открываю окно. «Ну, как спалось, братцы? — спрашиваю. — Хорошо? Прохладно?» Молчат. Я мою руки, надеваю халат. Приходит мой помощник. Спрашиваю его: «Как полагаешь, Василе, у этого не разлилась желчь?» Труп кажется хорошим. Гляжу на его губы: скольких женщин они перецеловали? На окоченевших пальцах кольца. Василе иногда мне говорит: «Эх, Фане, что будет, если мы оставим себе эти колечки? Зачем они мертвецу?» Я к ним не прикасаюсь. Ругаю помощника и заставляю заниматься своим делом. Мне они не нужны. А некоторые родичи сами заботятся о том, чтобы не оставить золота на пальцах усопших. Пусть наживаются! И вот так проходит мой день! Мне все видно: вынимаю печень, гляжу. «Этот много пил!» — говорю Василе. У какой-нибудь бабы-яги нахожу пузырь, полный желчи, и бросаю его в таз. «Вот так! Теперь не займешься всякой чертовщиной! По крайней мере станешь ангелом и не будешь сниться родным!» Попадаются мне и девчушки. Посмотрел бы ты на них! Грудочки чуть-чуть набухли. Некоторые небось и не любили еще. Белые, красивые лежат они передо мной. «Вот, Фане, — говорю я себе, — это и есть молодость!» И поглаживаю их длинные волосы, и корю, если какая-нибудь из них выпила кислоты: «Что ты наделала, дурочка? Зачем?» И думаю, что это тело не знало мужчины и этот округлый живот никогда не родит. Из глаз больше не потекут слезы, не увидят они чудес нашего света.

Сколько красоты губит старуха-смерть!.. Хорошо бы — и ее призвал к себе господь! Иногда я думаю: какая прекрасная машина наше тело! Жаль портить. Все на своем месте, что винтики твоего паровоза. Поглядел бы ты, братец, как уложены мозги, как расположено сердце, большим мастером был бог! В плоти и в крови заключено добро и зло. Знать бы только, как с ними обращаться! Ведь красиво человеческое естество — и снаружи и внутри! А в чем его сила? В каких-то пучках мышц, в рубиновой крови, выцветающей, когда ее покидает жизнь. «А где же душа, Василе?» — спрашиваю помощника. Да откуда ему знать?! Пожимает плечами. «Эх ты, так дураком и помрешь!» — говорю ему. И думаю, что одни ищут душу в сердце, другие — в голове. Ищу и не нахожу ее. «Отошла! — говорю себе. — Отлетела, когда наступила смерть. Какая душа на вид? Как голубка или как насекомое?»

Кум Фане подносил стопку ко рту и пил до дна…

— Благо хоть, когда умру, спирта не потребуется. У меня и так нутро проспиртовано. Года два назад я ходил к врачу. Было мне худо, прямо вытерпеть не мог. И врач сказал: «Брось пить, не то умрешь!» — «Вот оно что! — подумал я. — Ладно!» И продолжаю пить. А умереть, как видишь, еще не умер. Правда, иногда думаю, что покойникам легче…

К полуночи, когда Стере закрывал ставни, кум Фане, шатаясь, брел к двери. Ему предстояло идти до самых Тарапан, пересекая площадь. И так не хотелось домой! Он жил в комнатушке, где были разложены черепа, кости и стояли разные склянки, которые постоянно напоминали ему о работе. Некогда ему было глядеть по сторонам, не видел он, как сменяются времена года, каждое со своей прелестью, с цветением и увяданием, с сиянием снегов. Уходил он рано утром, приходил поздно вечером. И единственная была у него радость — забвение, которое приносила ему водка.

Он упрямо шагал один среди ночи и, чтобы придать себе смелости, пел во весь голос:

Христос воскрес из мертвых,

Смертию смерть поправ…

АРТЕЛЬНЫЙ БАЛ

Бозонча вернулся отдохнувший, охочий до дела. Малость раздобрел, отъел пузо. Узнав о смерти Флори, коротко кинул:

— Царствие небесное!

На нем была кожаная куртка, сшитая там, в захолустье, где он проводил время с Дидиной, куртка, подбитая мехом, вся в пуговицах и шнурах — подарок крестников. Цыганка не сводила с него глаз. Напрасно сох по ней Параскив.

Хозяин собрал всех.

— Гульнем как люди, а то и хлеще!.. Пойдем на артельный бал, где бывают все бухарестские мастера и купцы. У них можно было бы и поживиться, но я запрещаю. Поработает Дидина, а вы ее страхуйте. Ножи пускать в ход, только если шум подымется. Принарядитесь, чтоб вас не узнали. Пойдите к Гольденбергу, он даст напрокат одежду получше, как для господ. Веселитесь, но не дурите, а то я вам покажу, где раки зимуют! Найдите себе баб поприличнее, не каких-нибудь там шлюх подворотных, чтоб вас не засмеяли! Ты, Тити, тонко во всем разбираешься, позаботься об этой кляче Георге, чтоб он нас не опозорил…

Повел их Тити к еврею на Тайка Лазар[10].

— Здорово, хозяин!

— Здравствуй. Опять нашли что-нибудь?

— Ты нас на пушку не бери, знаешь ведь, что не сезон…

Гольденберг добродушно рассмеялся. Поглядел