Яма - Эуджен Барбу

Георге грызло одно подозрение. И однажды он приступил к Нику издалека:

— Послушай, Нику, ты, наверное, страдаешь? Маешься?

— Это еще что?

— Все бывает…

— Что бывает?

— У тебя не получается, а?

Вор покраснел до ушей.

— Еще слово, и я тебя прирежу…

Ушел Георге. Не стерпел и Нику. Уселся за столик в «Индюках», огляделся вокруг, подозвал трактирщика. Потребовал вина и распил его с тремя незнакомыми посетителями. Осмелев, крикнул Синефте:

— А ну, голубка, станцуй мне на столе, чтоб знали те, кто покупает тебя, кого ты любишь!

Поняла девка, что тут не до шуток. Подобрала юбки и сплясала на столе.

Под утро вор позвал извозчика и взял бабенку на руки:

— Сегодня твоя свадьба, Синефта! — сказал он.

Она засмеялась. Лицо у нее было свежее и румяное, как утренняя заря. Ветер развевал ее волосы, и на душе у Нику запели скрипки.

Только слишком он упился — заснул по дороге. Проснулся лишь на следующий день без копейки денег, едва не замерзнув в канаве. А его милка пропала, и увидел он ее лишь через месяц, едва узнал — барыня, да и только! — с купцом под руку. Вышла-таки замуж! С ним был Георге. Увидев ее, толкнул парня локтем в бок:

— Нику, вон Синефта, зазноба твоя!

Вгляделся — она!

— Да. Ишь ты, фифа какая!

— Помнишь, как она обобрала тебя и смылась?

— Сейчас я ее догоню.

— Ты что, белены объелся? Стой, не будь дураком! Зачем побежишь?

— Как зачем?

— Ты что, олух, не знаешь, что бабья верность короче воробьиного носа?

— Пусти, я хочу посмотреть ей в глаза, плюнуть в них и сказать: «И долго ты, чертова кукла, продержишь этого дурня?»

Георге улыбался старческим ртом:

— Брось, Нику, плюнь на нее… Пусть себе бесится! Так уж повелось: ты надуешь кого-нибудь, а тебя облапошит тот, от кого и не ждешь. Пойдем выпьем лучше, э-ге-ге, чего я только не повидал за свою жизнь! Ты еще молод. Пока ума наберешься, натерпишься!

В глазах долговязого застыла тоска.

— Не потому тяжко, Оборвыш, что она меня обирала, не потому, что я, болван, таскал ей все, чего хотела. Знаю, баба бежит за тем, кто богаче, но хоть бы поняла она меня! Хоть бы поняла, ясно тебе?

Старику было ясно.

КУМ ФАНЕ

Кум Фане, краснобай, по прозвищу Карамболь — он любил играть в бильярд, — всегда в одно и то же время заглядывал в трактир и здоровался.

Он работал в морге, раздевал трупы, бальзамировал их, копался в человеке, как в своем сундуке.

Кто же его не знал? Лет пятидесяти, крепко сбитый. Лицо свежее, здоровое, глаза насмешливые, руки всегда в карманах. Любил брезгливо сплевывать и повторять: «Эх, была бы правда проволокой, я бы ее выпрямил!»

Выглядел он моложаво, хотя и рано поседел.

Фане подходил к стойке и требовал так громко, что слышно было в глубине зала:

— Госпожа Лина, дайте мне колбочку номер два!

Это была стопка, с которой он начинал: пятидесятиграммовка. Фане разглядывал ее, жадно принюхивался к ней и подмигивал Лине:

— Пойдет…

Не присаживался, как все. Пил стоя.

— Вдоволь отдохну в могиле, — говорил он. — Коль уж пить, так со смаком.

Каких только историй он не знал! Многое повидал на своем веку. Посетители подзывали его к столику:

— Фане, расскажи и нам что-нибудь…

— Не могу, занят, — отвечал он и снова требовал: — Госпожа Лина, еще одну колбочку…

Она наливала как можно полнее, чтобы клиент не обиделся. Фане не любил, когда его обманывали.

— Хватит тех, кого я обманывал! — говорил он.

После второй «колбочки» глаза у него загорались от удовольствия, выпивка приводила его в блаженное состояние. Сидеть бы тут вечно! Не выпускать бы из рук холодную стопку!

Пальцы у Фане как у девушки, белые, длинные. Подходил к столику Кирика. Требовал себе стопку и задумчиво отхлебывал; Фане вступал с ним в разговор:

— Ты, брат, откуда?

— С работы, — отвечал тот, вытирая колючую бороду.

— Уморился?

— Еле ноги держат… Пропускаю по двадцать поездов в день, спина разламывается от этой стрелки…

— А что за стрелка?

— Которая переводит состав с пути на путь. У поездов тоже есть свой расчет, так-то…

Фане удивлялся:

— Что ты говоришь?

— Да. Идет, к примеру, «Титу».

— «Титу»?

— Да. Идет, как я его называю, «Титу». Я перевожу его на третий путь. С противоположной стороны идет «Кривина» — освобождаю путь. Один идет в одну сторону, другой — в другую, дело большой важности, нужно иметь ясную голову. Ошибся в переводе стрелки, все летит к черту. Был один такой стрелочник…

— Да неужто?..

— Правду говорю. Выпил лишку, не выспался, ошибся…

— Что же он сделал?

— Пустил на один и тот же путь два состава. Они разбились в щепки. А сколько трупов было! Он и теперь еще сидит в тюрьме.

Фане подзывал хозяйку:

— Дай-ка нам по колбе…

Кирика благодарил:

— Дай бог вам счастья! А вы откуда?

— Я?

— Да.

— Я от покойников…

— Да что вы! Хороните их?

— Нет, провожу им аутопсию…

Кирика делал большой глоток, тряс головой.

— А что такое отопсия?

— Как тебе сказать? Когда хочешь заглянуть в человека…

Кирика все еще не понимал:

— Как же это так, заглянуть в человека?

Фане снисходительно улыбался, поглядывал на водку, затем отвечал:

— Я беру его, обмываю, вскрываю…

— Ага…

— Смотрю, от чего человек умер, знаю, где какие у него кишки…

— Да ну? Значит, вы доктор?

— Не совсем. Вроде фельдшера… Госпожа Лина, дай нам еще по колбочке.

Кирика притворно сетовал:

— Ой, горюшко, вы хотите меня напоить…

Но цепко хватал стопку. И снова приступал с расспросами к куму Фане:

— И этими же руками едите?

— А какими же?

— И не противно?

— Почему же противно? Это ведь человек…

— Трупы — они же смердят…

— Не противно. Ты даже не знаешь, как красивы покойники.

— То есть как?

— Да. Они не могут причинить зла. Ты их видишь такими, какими их создал господь бог. Богатый, бедный, сумасшедший — все одинаковые, тихие! Не дергаются, не рявкают на тебя! Не строят из себя черт знает что! И еще я им говорю…

— Разговариваете с ними?

— А ты думал нет? Но они молчат. Я все узнаю по документам. Этот был купцом, тот судьей, этот простолюдин — и у всех обычное тело, никакой разницы. Если снять с них одежду, одного от другого и не отличить. Я и спрашиваю: «Эй, Попеску, скольких ты засудил, скольких выловил, скольких продал?» Молчит. Что ему сказать? И животы у всех одинаковые, тот же набор кишок. Только в одних гуляет ветер, а другие