Яма - Эуджен Барбу

Вот тогда-то и начал Георге передергивать. У монет словно ножки повырастали, и они пошли прямо в руки ворам. Нику Шкура перемигивался через стол со своими. Проигрывающие злились. Санду нарочно просаживал, чтоб купцы чего не заподозрили. Воры подтасовывали то дам, то королей, пока один из купцов не вскочил.

— Стой! — закричал он вдруг. — Мухлюете… чтоб вас…

Флоря добродушно поглядел на него:

— Что с вами, сударь?

— Деньги назад, шулера! — орал купец.

Официант застыл на месте от ужаса.

— Дяденька, не серди меня! — сказал Нику Шкура. — Смотри, я могу наделать беды, если мне наступят на мозоль!

— Надо позвать полицию, — предложил один из проигравших.

В этот момент Санду перевернул стол, и двое воров выхватили стилеты. У купцов тоже были ножи за поясами. Параскив швырнул стулом в лампу. И сразу разлилась тьма, хоть глаза выколи.

Послышалось несколько коротких вскриков и глухой удар. В сутолоке Нику Шкура ощупью подбирал с пола рассыпавшиеся монеты. Параскив ждал их на улице. Санду выволок Флорю за дверь. Кто-то из купцов успел ударить его ножом. Кровь лилась, как из крана. Тяжело дыша, выскочили и остальные воры. Они смылись, а купцы в темноте дрались друг с другом.

Воры тащили Флорю сколько было сил. Он уже холодел. Георге оторвал рукав рубашки и хотел его перевязать. Но было поздно. Стали собираться любопытные. Параскив закричал:

— Надо смываться, не то всем нам крышка! Мертвому не поможешь!

Нику Шкура предупредил, где им встретиться, и они разбежались кто куда, бросив тело Флори.

После полуночи сошлись в отеле «Норд». Все были пьяны, и им хотелось еще гульнуть. Проститутки увидели Параскива и набросились на него:

— Здорово, малыш, как поживаешь?

— Розанчик, чего краснеешь? Пошли с мамочкой наверх, она тебя подучит!

Но Параскив не краснел. Он только искоса на них поглядывал.

— Котеночек! У него еще женилка не выросла!

Настоящие мартышки. Санду едва вырвал его из жадных рук.

— А ну, потаскушки, катитесь отсюда!

Пришла бандерша и обругала их. Георге шепнул ей, что им нужно на время укрыться.

Одна из проституток, самая нахальная, прижалась к Санду, чтоб распалить его. Кругом вертелись сутенеры и несколько олтян, пришедших выбрать себе баб по вкусу. Пахло потом и одеколоном. В углу хрипел граммофон и, кружась на месте, приплясывали две девки.

Бандерша завела воров в отдельную комнату, принесла закуску и выпивку; Нику Шкура отсчитал ей деньги, которые она тут же спрятала за пазуху. Улыбаясь беззубым ртом, спросила:

— Господам не нужны девочки?

Но им после пережитого было не до шлюх — хотелось спать, они боялись полиции.

Нику выглянул в окно. Шел мелкий снег. Воры думали о Флоре, которого они покинули в его смертный час. Но чем они могли ему помочь?

На них напала жажда дикого, неуемного разгула, и они никак не могли насытиться. Колесили по городу, ночевали у давно забытых любовниц, жаловались им на полицейских и устраивали гулянки с музыкой.

Нику Шкура подался на Тарапаны в поисках Синефты.

Издалека видна была Филантропийская окраина, ее прямая, с зажженными фонарями улица. Мягко падал снег. Нику ловил на ладонь нежные снежинки, и они тут же таяли. Поглядывал по сторонам, расспрашивал.

И наконец нашел. Пересек двор, освещенный карбидными лампами, перескочил через высокий забор. Долго рассматривал вытянувшийся перед ним ряд окон и ждал. Здание было старое, осевшее набок, с подслеповатыми окнами. В одном из них он увидел Синефту. Девушка расплетала косы и что-то вполголоса напевала. Влажное стекло заиндевело. Вор приблизился кошачьим шагом. Снег сыпал и сыпал. Он подошел к самому окну. В комнате горела одинокая лампада. Увидев в окно белое от снега лицо, Синефта тихо вскрикнула, зажав рот рукой.

— Открой! — прошептал вор.

Девушка казалась испуганной, хотя вроде бы его узнала.

Она открыла окно.

— Кто тут?

В комнату ворвались холод и рой белых снежинок.

— Это я, не узнаешь?

Синефта вспомнила:

— Не стерпел, пришел?

И не успела ничего больше произнести — долговязый занес ногу на подоконник и впрыгнул в комнату.

— Тише, не разбуди старуху, — сказала она в темноте.

— Боишься?

— Ты не знаешь, какая она ведьма!

— Положись на меня, ей здорово не повезет, если она проснется.

Верзила осмотрел комнату.

— Славно же у тебя! И граммофон есть! И айвой пахнет, как в саду Митрополии.

Он был такой высокий, что почти упирался в потолок. От него шел хмельной дух. Снежинки таяли на его коротком теплом тулупе. В пузатом камине потрескивали дрова, слышалось мурлыканье кота, заснувшего на низкой софе.

Так началась их любовь с Синефтой. Девушка пускала Нику ночью к себе в теплую комнату, но не давалась, не верила его горячим речам. Много чего говорил он ей, но она не была дурочкой. Рассказала ему свою жизнь — роман, да и только! Ей было очень трудно, приходилось даже голодать. Она заделалась певицей. Но и тут не полегчало. Натерпелась унижений и издевательств, надоело ей все! Того, что скопилось у нее на сердце, и врагу не пожелаешь. На людях она смеялась, скрывая свои чувства. И если Нику ее любит и хочет ее любви, он должен подождать, чтоб она к нему привыкла.

Тряпкой сделала его Синефта, но уж хороша была, слов нет… Смеялся Георге:

— Вывернула она тебя наизнанку, Нику! Дорого заплатишь!

Он гордо качал головой:

— Ну вот еще!

— Я не слепой, вижу…

— А тебе не снится?

— Если бы!..

— Иди к черту!

— Вот-вот, значит, я прав! Ты что, сам не видишь, какие у нее глаза? Это же хитрая бестия, она тебя вокруг пальца обведет!

Старик говорил правду. Чего только не таскал ей вор! Бусы и кольца, браслеты и побрякушки, но покорить ее не мог, не давалась ему девка — и баста. Он не спускал с нее глаз. По ночам сидел в саду ресторана «Два индюка», где пела Синефта. Пялил на нее глаза. К ней приставали посетители, у которых водились деньги. Она шла к ним. И оставался Нику Шкура с носом. Снова смеялся Георге:

— Ты, дурень, ждешь ее, а она валяется в кровати с теми, у кого тугой кошель!

Верзила опускал голову.

— Говорю тебе, это продувная бабенка! Она вертит тобой как хочет, а ты молча все сносишь!

Но Нику все терпел ради глаз Синефты. И даже защищал ее:

— Что ты знаешь, Оборвыш! Как можешь равнять тех господ со мной! Меня одного она держит у сердца, потому и не дается мне, что уважает!

Старик помирал со смеху:

— Уважает, а? Может, ты ее папочка? А мы