Яма - Эуджен Барбу

руки ко рту. Лишь Ене сразу полез на дно фургона за белыми булками, на которые он так зарился. Взял одну. Мьелу ничего не сказал. Взял вторую. Мьелу сунул ему в руку еще и третью. Тогда подошли и другие дети.

— Дяденька, и нам дашь?

— Конечно, вы же слышали, сегодня бедняк раздает милостыню!

Скоро ящик под сиденьем опустел.

Ели булки чахоточные дочки Кирики и не переставали удивляться. Белый хлеб? Такого вкусного они никогда и не пробовали. Он словно таял во рту. Петря подбирал крошки, сыпавшиеся с румяной корки, и отправлял их в рот, чтобы ничего не пропадало от подаренных ему ароматных рогаликов. Беге встал подальше; набив булками карманы, он боялся, как бы жадный брат их не отобрал.

Опомнились и бабы. Бабка Маргиола громко сказала:

— Наверно, у него умерла мать, пошли, сестрицы, возьмем. Если это милостыня, пусть милостыней и будет!

Бабка Кирица словно прилипла к задку фургона. Мьелу раздавал хлеб направо и налево.

— Нате, люди добрые!

Каменщики лишь смотрели. Им было неудобно. Возчик звал их:

— Подходите, братцы, подходите и берите!

Бабка Маргиола, подходившая дважды, несла полный подол. Она прикрывала широким передником три тяжелых хлеба, пряча их от посторонних глаз. И твердила Аглае:

— За помин души его матери! Царствие ей небесное!

В дверях трактира появился Стере. Он молча смотрел на происходящее. Что это напало на Мьелу? А тот закончил раздачу и, счастливый, отряхнул руки. Народ разошелся. Трактирщик подозвал Мьелу к себе:

— Послушай, ты знаешь, сколько стоит полный фургон хлеба?

— Знаю.

— Кто же за него заплатит?

— Я.

Трактирщик не поверил.

— Чем же?

— Вот тут у меня деньги.

И достал свой кошель. Хмель прошел, но в горле у него пекло. Он направился в трактир и громко сказал:

— Пейте что хотите, братцы, сегодня я плачу!

Удивился Кирика, удивился Илья, но не отказались.

На улице стоял забытый фургон, пустой, с распахнутой дверцей. Туда залетали воробьи клевать крошки, оставшиеся от розданной милостыни.

Поздно, около полуночи, Мьелу с трудом взгромоздили на козлы. Он был пьян в стельку и глупо улыбался. Ему не надо было погонять кобылу, она сама знала дорогу.

Он пришел в себя только на шумной улице Музыкантов. Рабочие пекарни не ложились спать. Стояли у ворот и поджидали его. Он пел и щелкал кнутом. Поднял всю пыль во дворе господина Бики. Пока рабочие пытались растолковать Мьелу, что хозяин ищет его через полицию, Бика уже вышел, остановил фургон и закричал на Мьелу:

— Деньги, негодяй! Где деньги?

Слуга захохотал как безумный:

— Испугались, господин Бика? Перетрусили, да? Думали, я сбегу с вашими денежками?.. Не нужны они мне, грязные ваши деньги!

И швырнул ему в лицо смятые бумажки.

Хозяин подобрал двадцатки и пятерки, с таким трудом скопленные слугой, потребовал еще и, получив все, что полагалось, проворчал:

— Можешь идти, куда хочешь, мне пьяницы не нужны! — Потом подозвал одного из рабочих. — С завтрашнего дня ты, Флорикэ, поедешь развозить хлеб, понял?

Наступило молчание. Все смотрели в лицо хозяину, совсем зеленое при слабом свете фонаря.

Мьелу сразу протрезвел. Это как же так, с завтрашнего дня он не будет развозить хлеб?

— Господин Бика, господин Бика, — бросился он за хозяином.

— Кончено! — закричал тот. — Будет, как я сказал. Мне пьяницы не нужны!

Слуга посмотрел на окружающих. Все молчали.

— Нельзя так, господин Бика!

Хозяин ушел в дом. И не оглянулся.

Через месяц один из пекарей встретил Мьелу возле трактира Стере. Мьелу совсем опустился. Взгляд у него был блуждающий, и он сам не ведал, что говорил. С той поры, как Бика выгнал его со двора, Мьелу жил на милостыню, которую ему подавали женщины. Работал ночным сторожем, но все пропивал. Остаток накопленных денег он спустил за неделю. Его было не узнать. Выпив несколько рюмок, Мьелу начинал петь церковные песни и нести околесицу. Стере выставлял его из корчмы.

У Мьелу было добродушное лицо, как бывает у святых угодников, намалеванных богомазами. Он никогда не сердился. Неверной походкой добирался до ямы Оату, где когда-то хотел приобрести участок, и останавливался у склона, засунув руки в карманы рваных штанов. Мусорщики уже знали его привычку. В свободное время они любили с ним беседовать.

— Как поживает твой враг, Мьелу?

Дурачок сначала смеялся, но затем, словно вспомнив что-то, мрачнел и сердито грозил:

— На том свете, господин Бика, я превращусь в кошку, а ты, мой заклятый враг, — в мышь, и я буду мучить тебя так, как ты мучил меня!

Люди собирались, слушали и удивлялись, что слуга говорит как по-писаному.

— Вы не смейтесь! — набрасывался на них Мьелу.

Никто не смеялся, кто мог смеяться? Но ему так казалось.

— Вы не смейтесь, ибо господь хороших людей превращает в ветер. Если ты птица, охотник подстрелит тебя, если лягушка, тебя проглотит змея, а ветер, э-ге-ге! Ему ни холодно, ни жарко, он летит свободно, никто не может остановить его… Я стану и ветром и кошкой. А мой враг — лягушкой и мышью, и я буду мучить его, как он мучил меня…

Мусорщики отворачивались, чтобы дурачок не видел, как у них на глаза навертывались слезы…

СИНЕФТА

Был субботний день. В предместьях женщины выходили на улицу, чтобы раздавать милостыню за упокой души умерших близких. У ворот одного из домов воры заметили высокую стройную девушку, которая шла легкой, танцующей походкой. Косы, словно вожжи, били ее по спине.

— Глянь-ка, Оборвыш, — сказал Нику Шкура.

Глянул старик — хороша штучка!

Долговязый Нику схватил ее за руку:

— Куда путь держишь?

Девушка несла миску с выпеченными из теста фигурками святых.

— Раздаю милостыню, — ответила она.

— А мне дашь? — И обжег ее взглядом.

— Дам.

Не успела она протянуть миску, как он запустил туда руку. Георге стоял рядом, посвистывая, и не спускал с девушки глаз.

— Как же тебя зовут, доченька?

Высоко вздымая молодую грудь, девушка потупилась и, глядя на снег, тихо вымолвила:

— Синефта.

— И чья же ты? Так бы и съел тебя!

— У меня нет отца, он был возчиком на Тарапанах и погиб.

— Что ты говоришь!

— Что слышишь.

Нику Шкура пожирал ее глазами.

— За помин его души и раздаешь милостыню?

— Да. И за помин матушкиной тоже.

— И матушка у тебя померла?

— Померла.

— Господи, прости ее, грешную… И не тошно тебе одной на этом свете?

— Да нет, меня тетка приютила.

Девушка осмелела и ворошила снег носком маленькой туфельки.

— Я зайду к тебе, — сказал Нику Шкура. — Где ты живешь?

— А зачем?

— Да так, зайду как-нибудь вечерком,