Яма - Эуджен Барбу

Вмешался Оака — язык у него, видно, чесался:

— Можно подумать, одни мы — воры! Крадут все. Только те, что похитрее, выставляют себя честными, а на глупых все шишки сыплются. Если судить каждого по справедливости, то и нам бы рай достался! Мы клюем крохи — там чуток, тут чуток! А честь что шаль: чем пышнее, тем больше под ней скроешь. Конечно, у нас на совести есть и душегубство… Что поделаешь? Ремесло такое. Ведь иной раз не пырнешь, не спасешься! И если кто встал тебе поперек дороги, ты его убираешь, не то он тебя упечет…

Георге чувствовал, как у него сводит живот от голода. Чтобы немного отвлечься, он вмешался в разговор:

— Все это так, но у меня душа болит, как подумаю, сколько денег прошло через мои руки и ничего не осталось!

Санду Счастливчик смачно сплюнул.

— Эх, Оборвыш, мы сами не знаем, как нам хорошо! Возьми первого встречного на улице и спроси его прямо, знаешь, так, в упор: «Скажи-ка, голубчик, чего ты достиг? Что сделал в своей жизни? Накопил денег, построил дом, взял женщину к себе в постель, наплодил детей, ну, а еще что?»

— Что же еще человек может? — спросил из своего угла Нику Шкура.

— Да так, дурость: взять, к примеру, и выбросить ночью деньги в окно, плевать, что будет завтра…

— Люди злые и жадные, так их… — вмешался Параскив. — Живут, как собаки! Тронешь их добро — рычат! А кто сказал, что это добро их собственное? Кто так рассудил? В чьих руках закон? Если бы я решал, я спросил бы каждого: «Почему у тебя больше, чем у него? А у него почему больше, чем у тебя? Разделю-ка я все поровну: отберу у вас лишнее и отдам тем, у кого ничего нет…»

Параскиву хотелось сказать еще кое-что, но он прикусил язык. Ведь можно спросить и у Хозяина, почему он всегда делит добычу надвое: половину берет себе, а половину бросает всем остальным, как кость собакам.

В ту ночь Георге лег рядом с Параскивом. Было холодно. Он прикрыл парня слоем навоза.

— Воняет, но тепло держит, — сказал он. — Эти чистюли выпендриваются, а дрожат не хуже нас с тобой.

Он курил полулежа, привалясь к куче песка. Костер догорел, и только последний уголек поблескивал, как медная монетка. Слабый отсвет падал на осунувшиеся лица воров. Санду храпел. Нику Шкура ворочался с боку на бок. Старик глядел на леса стройки. У него был грустный вид, и тень под нижней губой выделялась резче.

— Ты не спишь? — спросил Параскив.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю…

Посыпалась щебенка, слышно было, как она стучит по доскам, словно дождь. Пахло гашеной известью, а от кирпичных стен несло сыростью. У парня застыли ноги. Он подбросил кусок доски в костер, и огонь разгорелся. Пламя осветило заплесневевшие стены.

— Эх, Параскив, были бы у меня четыре стены, только чтоб мои, собственные! Чтоб никто не смел выгнать меня вон. Чтоб я сидел, как тут, разводил огонь, время от времени выходил во двор к голубям и подзывал их: «Гули, гуленьки!» Чтоб садились они мне на руки, клевали с ладони, а я поглаживал бы им перышки: «Нате, детки, гули-гули…» С чего это мутят воду люди, у которых есть дом? Тьфу! И еще нам проповеди читают. Мне кажется, что Хозяин когда-нибудь бросит нас и уйдет со своей Дидиной. А мы? Как птенцы куропатки…

Параскив приподнялся на локте, огляделся и сказал:

— Если ты пойдешь за мной, не прогадаешь, понял?

— Как?

— Поможешь мне в одном деле.

Георге прислушался, спят ли остальные.

— Тебе что, надоело жить? — спросил старик. Но после недолгого раздумья протянул парню руку: — Хорошо, коли так — по рукам! И горе и радость — пополам.

И они тайком побратались.

Пост затянулся. Сил не было двигаться. Лежали как мертвые, который день не пивши, не евши. Сперва еще терпели. А потом голод стал терзать не на шутку. Вот уж попали, так попали! А холод такой, что хоть вовсе не вставай. С завистью глядел Нику Шкура на собранный стариком навоз. Все похудели, побледнели, заросли щетиной.

На шестой день Рябому приснился страшный сон. Он долго лежал, как в обмороке, и лишь с трудом приподнялся на локтях. Глаза его запали и стали огромными. Закопавшись в песок, он словно похоронил себя заживо. Наконец, выпростав костлявую руку, Оака сказал:

— Послушайте, братцы, что мне привиделось нынче ночью… Будто господь забрал меня к себе. И будто кругом все звезды, звезды… Колючие, кривые, тусклые, как фонари, словно облил их кто керосином и поджег. Над ними луна, прыщавая, как шлюха. Вялая, сморщенная, чуть притронешься — брызжет гной. И еле светит. Проржавела небось, как жестянка. Вокруг меня — одни ангелы. Курносые девчонки с подвернутыми чулками, со свечами в руках. Посмотрели они на меня и говорят: «В добрый час пожаловал ты сюда, Оака, покажем тебе бога, иди за нами!» Сами в лохмотьях, на ногах рваная обувь, ступают бесшумно. Шли мы, шли, и увидел я наконец господа бога нашего. Сидел он с девками на коленях и лапал их. Хотел я сказать что-то, да онемел. А перед богом накрыт стол, братва, ну и стол! Жареные индюшки и куры так и шипят в котлах. Колбаса, ветчина, хлеб… У меня и сейчас слюнки текут! Я протянул руку, чтоб попробовать, а этот пень горбатый как рявкнет: «Нельзя, Рябой! Ты осужден стоять и смотреть, как мы со святым Петром будем пиво пить на метры!»[9] И принялись, пропади мои глаза, пиво хлестать! А пустые кружки выставляли вдоль стены. Сто, двести, я даже счет потерял! Раздулся святой Петр, как бочка, а не лопается. Лил в себя и смеялся надо мной: «Отведал бы ты, Оака, калача?» — «Отведал бы, святой Петр!» — отвечал я. «А куриное крылышко тоже отведал бы, Рябой?» — «Отведал бы, святой Петр!» — «А вот и нельзя! Сиди и смотри». И указал мне место за столом. После будто музыкантов приводят. Митику Чолана с его оркестром. Митика совсем старый, но еще держится. От самых райских врат запели они. «А ну, поддай жару, Ангел!» — велел господь бог скрипачу. Думитру бил пальцами по струнам. Плакал святой Петр, плакал похабник бог, плакали и бабы у него на коленях… «Да что с вами?» — вскипел я и прикрикнул на ангелочков. Встал из-за стола и пустился в пляс. Развеселился весь рай! Вспыхнули дохлые звезды и луна… «Вот