Яма - Эуджен Барбу

Шатались по окрестным селам, старик — впереди, Параскив — следом. Заходили в Болинтин и в Кацелу, пробавлялись мелким жульничеством. Старались не пропустить базарный день, чтоб потолкаться среди мужиков. Оба в бараньих тулупах, в шапках, натянутых до бровей, в тяжелых ботинках — все это они стащили на Гривице у купцов. Подмораживало, но ноги вязли в непролазной грязи.

Ходили по базару, забитому повозками. Подвыпившие мужики покупали глиняные горшки, тулупы, грубошерстную одежду. Шлепали по липкому месиву в опинках из свиной кожи, торговались, заглядывали в трактиры; денег у них было много!

Георге вынимал из-под полы мешок, полный толченого кирпича, приготовленного на продажу. Ставил его у ног в грязь и кричал:

— Налетай, народ! Кому порошок от блох? Дохнут враз! Забудешь, как чесаться! Что смотришь, кум Ион? Порошок и клопов морит. Покупай, Марин, будешь дрыхнуть спокойно. Кому порошок от блох?

Кумушки слушали, смотрели на ворюг. Вроде бы не местные. Один, веснушчатый и тощий, из-под шапки так и зыркал желто-зелеными кошачьими глазами. Второй, поплотнее и, видно, лукавый, просеивал порошок сквозь пальцы, мелко растирал на ладони и снова кричал:

— Эй, кум Илья, покупай порошок от блох, два лея пакетик, избавишься от этой нечисти! Подходи, народ, покупай! Порошок излечивает чесотку и желтуху! Убивает клещей. Не зевай, кума!

Георге охрип. Крестьяне недоверчивы. Им хотелось купить порошок у этого чужака, проклятые твари их замучили, но как знать, хорош ли он?

В конце концов жулик хватал первого попавшегося и совал ему в руки пакетик, быстро свернутый ловкими руками Параскива, насыпал доверху и кричал:

— Бери, дядька! Не понравится, верну деньги!

Простофиля вытаскивал два лея и совал Параскиву в руку.

За ним шли и другие. Требовали по два пакетика.

— Эй, не толкайся!

Параскив радовался, глядя на этих дураков. Был бы еще мешок, разошелся бы, ведь крестьяне что овцы, стоит купить одному, как потом пошло, поехало! Распродав мешок, воры нырнули в толпу, и Георге успел еще пройтись по чужим карманам.

Ночью постучались к одной вдове.

— Кто там?

— Мы, дорогуша.

— Кто мы?

— Бухарестские купцы.

— Чего вам?

— Открой.

Вдова открыла.

— Хотим у тебя переночевать.

— Ой, боже мой, у одинокой женщины? Засмеют меня люди.

Искуситель глядит на женщину, улыбается, снимает шапку, отряхивает ее, вытирает ноги.

— Вдова-то вдова, но что за глазки! Разве позволит вам сердце оставить ночью на дворе путников, чтоб они погибли…

Взгляды ворюг будоражат ее.

Приглашает их к столу. Приносит кое-какой жратвы. Они едят, греются у огня. Старый жулик снова подкатывается к женщине:

— А кувшинчик вина у тебя найдется?

— Вижу, вы бог знает откуда идете. Как не найти для таких усталых путников.

— Вот именно! Доброе у тебя сердце, а ротик — так бы и съел.

Женщина идет за вином. Георге толкает локтем Параскива.

— Чего сидишь, как святой Сысой? Пошевеливайся, парень!

Когда женщина возвращается, он спрашивает:

— Муж давно умер?

— Пятый год пошел.

Они пили густое темное крестьянское вино с красной пеной.

— И все одна с тех пор?

— Одна-одинешенька.

— Такая молоденькая и уже одна!

Вино ударяло в ноги. Они потчевали и ее:

— Выпей с нами, голубка!

Пила глупая гусыня. Выставляла на стол орехи. Без скорлупы. Только нежную сердцевину. Вздыхал от удовольствия Георге.

— Лафа, Параскив!

Вдова шла приготовить им постели.

— Ты пока выйди на улицу, — шепнул ему старик.

И пробирался к женщине.

Она стелила простыни в горнице. Вытаскивала из сундука тяжелое шерстяное одеяло, вышитые подушки и две рубахи покойного, белые, туго накрахмаленные. Георге начинал действовать. В комнате было прохладно и раздавалось пение сверчка. Старик рассматривал фотографии на стене и спрашивал:

— Это кто?

Ну как не ответить?

— Свекор.

— А это?

— Посаженый отец у нас на свадьбе. А вон там мой Думитру, когда еще служил в полку, он был сверхсрочник! Ох, подумать только, как мы жили тогда и как мне тяжко теперь…

Старый кот клал ей руку на шею.

— Что ты делаешь?

— Тс-с!

— Господи помилуй!

— Лучше ты себя помилуй!

— Да как это можно!

У ворюги были редкие усы и глаза с поволокой. А женщина в соку, томит ее одиночество.

— Оставь меня, миленький!

— Тс-с!

И расстегивал нитяные петли ее блузки.

— Я позову соседей…

— Зови!

И целовал ее в пушок за ухом, где у женщин самое сладостное место.

— Хоть потуши лампу, а то все видно!

Жулик задувал лампу.

— Тяжело без мужа?

— Тяжело, кому говоришь!

— А нынче утеха?

— Утеха!

Уставал Георге. Выходил во двор. Расталкивал Параскива, который пристраивался где попало.

— Ступай, милок, а то постель остынет.

Подкатывался к женщине молодец, стройный как тополь. Чувствовала гусыня, что это уже не тот, не старик…

Под утро она сладко храпела. Параскив будил Георге; они собирали в кучу рубахи, простыни, одеяло, всякое белье из сундука. Делали два узла, туго затягивали углы. Вдова ничего не слышала, спала мертвым сном. В окна сочился свет зари. Кукарекали петухи.

Они тихонько ушли, распахнув калитку, и в два счета оказались на шоссе. При выезде из села остановили попутную повозку. Уселись. Крестьянин спросил, что у них в узлах.

— Мать у него умерла, — объяснил старик и показал на Параскива, который тут же прикинулся сиротиной. — Старая женщина. Мы похоронили ее и забрали все тряпки, чтобы их не разворовали.

— Царствие ей небесное! — перекрестился возница.

При въезде в Бухарест они, боясь полиции, сунули ему сто лей и остановились у лавки старьевщика.

Господин Гольденберг схватился за голову:

— Уж не убили ли кого?

— Как можно, хозяин, — обиделся старик. — Или вы не знаете, какая у меня сноровка — комар носа не подточит…

Сошлись в цене, и воры удалились, облегченно вздыхая, с деньгами в карманах.

Так пролетела неделя. Параскив все спрашивал:

— А где же Оака? Где Нику Шкура? Где Флоря? Санду Счастливчик?

Где им быть? Они сошли с поезда в предместье Александрия и отправились к своим старым знакомым.

Здесь они выдавали себя за торговцев. Никто их не знал. Постучали в окошко. Хозяева тепло приняли их. Было сыро, моросил дождь. Им постелили на кроватях и на лавках, места хватало, развели огонь; сам черт не нашел бы их в этом глухом уголке. Радовался Флоря, что добрался до тепла и уюта. Деньги у них были, они заплатили хозяевам за еду и вино. В воскресенье вышли в город, на рынок, разведать как и что.

Нику Шкура вытащил из кармана штанов свою жульническую придумку. Остановился неподалеку от мелких торговцев.

— Кто берет машинку, чудо-машинку специально для старух и для тещ! Машинка для вдевания ниток, лей штука,