Яма - Эуджен Барбу

так, вот так!» — выкрикивал бог, хватая потаскух за бедра. И крутил, и вертел их, отплясывали и ангелы, и святой Петр, растерявший свою обувку. Они уморились, а я еще плясал! Устали и музыканты, но я не отпускал их. «Давай, давай, Думитру, я только вхожу в раж!» У меня пылало лицо, в глазах потемнело. Вдруг я захрипел и упал на спину. У меня горлом хлынула кровь, красная, как вишневый сок.

Оака умолк. С трудом приподнялся Нику Шкура и посмотрел на него. На груди у вора расплывалось темное пятно крови.

— Эй, что с тобой? — закричал Нику.

Вскочили и остальные. У Рябого лицо посинело и вытянулось.

— Сожрала тебя чахотка! — сказал Санду. — Плохо дело.

Оака тихо охнул и повалился набок.

Утром его повезли на машине в больницу. Полиция могла наложить на них лапу, но, раз дело идет о жизни товарища, плевать на все! Нашли и деньги, заплатили врачам. Только вылечат ли они Оаку?

Когда вышли из больницы, сыпал снег. Бухарест был грязен и сиз. Над домами кружились легкие пушинки. Воры молчали. Мимо них проезжали коляски с поднятым верхом. Извозчики ругали лошадей и хлопали длинными кнутами.

МИЛОСТЫНЯ МЬЕЛУ

За мостом Бассараба, там, где начиналась улица Музыкантов, стоял двухэтажный желтый дом. От старости он покосился, с деревянных балкончиков облупилась краска. Винтовая лесенка с выщербленными ступенями вела к маленькой двери. Нужно было хорошенько толкнуть ее плечом, чтобы она открылась. Подслеповатые окна выходили на замусоренный узкий двор. Несколько чахлых деревьев дотягивались до окон верхнего этажа, из которых кто-то постоянно наблюдал за тем, что делается во дворе.

Внизу находилась пекарня Бики Жумате — помещение с тремя печами, длинное, как вагон. Вдоль стен тянулись прогнившие поломанные полки. Стоял тяжелый запах кислого теста.

Рабочие трудились по пояс голые, худые, с белыми от муки лицами, в полотняных колпаках, чтобы не спалить волосы у жарко горящих печей.

Хозяин спускался сюда в ночной рубахе затемно, около трех ночи, пробовал пальцем замешанное тесто, прикрикивал на рабочих, чтобы они пошевеливались, и снова подымался по темной лестнице к себе. Жил он в большой грязной комнате, заваленной бумажным хламом и месяцами не подметаемой.

Бика Жумате был ярый собственник, предприимчивый и жадный. Все превращал в золото, даже камни. Никто не знал, откуда он взялся. Начал он с того, что купил участок в двести квадратных метров у спуска в яму — каменистую площадку, покрытую навозом и мусором, где старьевщицы, собиравшие по склонам тряпки, понастроили себе жалкие, крытые старой жестью хибарки.

На вид Бика гроша ломаного не стоил. Беззубый, лицо зеленое, одет как нищий. И такой худой, что его прозвали скелетом. В деле же своем он был неутомим, неделями не ел, не спал.

Кроме доходов от пекарни, он еще получал немало от должников. Ссужал деньги под проценты. Давал, например, пять лей, получал семь. Без процентов не одолжил бы отцу родному. Карманы у него были набиты векселями и квитанциями. Он до тонкости разбирался в цифрах, умел с ними обращаться. Никакой адвокат не уговорил бы его сжалиться над должниками.

Сам ли додумался, посоветовал ли ему кто, только купил он полоску земли у ямы. Купил за гроши. Старьевщицы собирали тряпки и жестянки, складывали их в кучи, продавали. На его земле! И он брал с них арендную плату.

Надумали женщины построить себе по хибаре, чтоб было где приклонить голову. За это — новый взнос. Сегодня одна хибарка, завтра другая, глядишь — и застроился весь участок.

Жили старьевщицы тесно, по нескольку человек в комнате, вместе со своими детишками. Ливень часто сносил и крыши, и собранные тряпки. Старьевщицы плакали, начинали все сначала. Однако первого числа Бика был тут как тут и требовал арендную плату. Десять лей в месяц — деньги небольшие, но нищему и нитка дорога. Старьевщицы просили у него отсрочки:

— Господин Бика, подождите денек-другой, нету сейчас…

«Землевладелец» ухмылялся:

— Ладно, но и вы накиньте мне проценты! У меня как в банке. Я должен иметь свой интерес!

И заставлял их прикладывать палец на заранее приготовленных квитанциях под криво написанными строчками. Мало-помалу старьевщицы попали к нему в полную кабалу. Все, что они зарабатывали, текло в карманы этого выродка.

Вскорости его было не узнать. Он приоделся, наел брюшко, и люди говорили, что он купил несколько домов и на другой окраине. В воскресные дни он стал разъезжать по Гривице в коляске, заважничал, завел себе любовницу, одел ее, обул. Попробуй потягаться с ним!

Теперь же, на пороге старости, жадность к деньгам его совсем одолела. Он разогнал содержанок, продал все, что имел, и построил на улице Музыкантов пекарню. Захотел стать еще богаче. Снова давал деньги под векселя и в рост. Люди приходили, просили помощи, и он драл с них три шкуры.

Одинокий, как филин, жил он в комнате над пекарней; спал плохо, боясь, что его ограбят. Прослышав про куцаридских воров, договорился с полицейским, чтоб тот сторожил его по ночам. Бика снабжал хлебом всю окраину, железнодорожников, и все они от него зависели.

Держал он при себе верного раба, некоего Мьелу, здоровенного верзилу, который мог поднять на спине груженую телегу. Мьелу был, как собака, предан хозяину, берег каждую его копейку, был готов за него пойти в огонь и в воду. Платил ему Бика мало, сущую чепуху, но кормил и давал приют.

Летом Мьелу спал на чердаке двухэтажного дома на рваных половиках, а зимой — в пекарне, вповалку с рабочими, под печкой — все равно ведь ее топили, чтобы выпекать хлеб. Хлеба он мог есть сколько угодно, через день получал борщ, по воскресеньям — мясо, в остальные дни кормился чем бог пошлет.

Но Мьелу не жаловался. Нищий деревенский парень, он был рад, что есть где приклонить голову. Зимой доставал из сарая хозяйские сани, чинил их, смазывал полозья и развозил булки по городу. Летом тоже ездить было неплохо. Ухабистые дороги ему были нипочем. А сидеть на козлах, погонять лошадь, запряженную в повозку, полную хлеба, — нравилось. Однако ранней весной в распутицу приходилось и помучиться. Господин Бика прятал сани и вытаскивал железные дрожки со старыми рессорами. Сам тщательно красил фургон, а маляра заставлял большими буквами выписать на нем имя хозяина, смазывал дегтем оси и кричал на возчика:

— Ты готов, лежебока? Иди грузи хлеб!

Мьелу выводил из конюшни сытую кобылу — у господина Бики была маленькая коренастая лошадка, — похлопывал ее по теплому животу, налаживал упряжь и украшал лентами, ведь что ни говори, а весна