Яма - Эуджен Барбу

Он вертел в руках крученую проволоку и нитку. Это была приманка. Подходили кумушки и девицы. Пялились на машинку. Оака чистил их карманы. Не густо, конечно. Но мелочишка набегала. Прислушивались, приглядывались. Народ здесь денежный. Все оптовики, зерном торгуют. Место подходящее для воровских дел. По шоссе день и ночь тянулись возы и сани, груженные мешками. На заре из Бухареста обычно возвращались купцы с богатой выручкой.

Так они и жили, пока снова не задула вьюга. Наступила суровая зима. Вся Мунтенская низменность покрылась снегом, и движение по шоссе застопорилось. Темнело рано. Сидя в тепле, воры резались в карты. В сладкой истоме Флоря зевал и потягивался:

— Вот это житуха!..

— Живи — не тужи!

— Разлюли малина!

— Каждая косточка млеет…

Слушали завывание ветра на улице. Смотрели на морозные узоры, разукрасившие стекла.

— Эх, какой из тебя вор?! — издевался Оака.

— Самый что ни на есть, черт возьми! — смеялся Нину Шкура.

И снова тасовали засаленные карты.

— Три очка!

— Семь! — плевался Флоря.

— Два сбоку!

Игроки горячились:

— Дама!

— Бородач!

На улице росли сугробы. Иногда вспыхивала ссора. Начинал Оака:

— Эй ты, старая кляча, ты да Оборвыш нас позорите.

Флоря молча сдавал карты на жесткой кровати, будто это к нему не относится.

— Если однажды ночью пришьют всех воров, то ты умрешь зря, слышишь? — добавлял и Санду Счастливчик.

— Умника из себя строишь? Было время, я резал, а ты соску сосал. Забыл?

Это была почти правда.

Так он затыкал им рты.

Через три дня, когда стихла вьюга, они вышли на большую дорогу. У Хозяина был старый обрез и несколько боевых патронов. Шайка устроила засаду в лесочке, поджидая сани с купцами. Когда снегопад кончился и установилась дорога, торговцы отправились с товаром в Бухарест. Бандиты дали им проехать. Насчитали шесть саней. Развели костер из хвороста и стали ждать.

Часа в четыре вечера снег поголубел. Мутное солнце, далекое и холодное, садилось за облетевшие кроны ветвистых буков. На леса Мунтении спускалась серая тревожная ночь. Ветер гнул тонкие прямые стволы деревьев. На бандитов напал страх. Флоря озирался, вслед за ним и Оака. Они не привыкли к такой обстановке. Все-таки лучше чистить карманы в своей магале! На зеленоватом небосводе появились звезды.

Наконец сидевшие в засаде услышали пьяные выкрики возвращавшихся купцов. Воры потушили костер, схватили дубинки и вышли на дорогу. Железные полозья скрипели на снегу.

Банда быстро разделалась с купцами. Флоря поднял обрез и выстрелил в воздух. Передние лошади шарахнулись и перевернули сани. Из кустов выскочили остальные с дубинками.

— Тпру-у! — закричал Нику Шкура.

Купцы обмерли.

— Деньги! — потребовал Оака.

Флоря опустошил их кошельки, сунул пачки ассигнаций в карман портков. Санду хлестнул лошадей, и сани с купцами бешено понеслись по бескрайнему полю.

Воры смеялись до упаду, схватившись за животы.

— Чисто сработано? — спросил Флоря.

— Вот это да! — восхитился Оака.

Затоптали костер и тайком пробрались в свое убежище.

Через неделю туда же пришли и двое других: Георге и Параскив. Надо было сидеть тихо, не высовывать носа наружу — кругом шарили ищейки.

Старик глядел на улицу и вздыхал:

— Ох, когда же наступит хорошая погода! Мы бы наведались к лавочникам и пощипали их! Что скажешь, Параскив?

Парень смотрел на оголенные акации во дворе и зевал. На ветках каркали вороны, иногда они вдруг срывались и черной тучей взмывали в небо.

— Да, было бы здорово поразмять косточки, погреться на солнышке, поваляться на травке… — ворчал Оака.

Санду хотелось куда-нибудь смыться. Не сиделось ему на месте, надоело прятаться. Он тихо напевал, глядя на проселочную дорогу:

Три на свете есть изъяна:

Не дано нам вечно жить,

И помолодеть нельзя нам,

И нельзя всех баб любить…

Решили наконец отправиться в Бухарест. У переезда никак не пройти. Ищейки так и шныряют. Они едва успели спрятаться на заброшенной стройке. Нику Шкура забил досками окна, чтоб не очень дуло, и запалил костер. Спали на кучах песка, укрываясь тулупами. Георге, самый старый и опытный, походил, поискал и натащил кучу навоза. Наскреб прямо руками. Оака смеялся над ним, а зря, потому что им пришлось отсиживаться целую неделю. Начался великий пост. Трех буханок хлеба им хватило лишь на три дня.

— Пропали наши головушки, накроют они нас! — убивался Санду.

Как-то вечером Георге прорвало. Он тихо, но безудержно плакал.

— Что с тобой, старый индюк? — поднял его на смех Нику Шкура.

— Не знаю. Тоска напала. Уж таким родила меня мать, да будет ей земля пухом! И сама была такой же. Чуть что, глаза на мокром месте!

Его знобило, и он навалил на себя побольше навозу. Не выдерживали его старые кости, да и голод мучил.

— Хнычешь, как пьяная баба! — скривился Оака.

Флоря взял старика за руку.

— Что с тобой, Оборвыш? Тебе что-нибудь не нравится?

— …

— Ну, говори…

— Сам не знаю, что со мной, какая муха меня укусила. Бросить бы вас, вернуться к людям, стать честным человеком, да страшно. Среди ночи просыпаюсь и никого из вас не вижу. А как нахожу, радуюсь, что вы рядом…

Он замолчал.

— Устал ты, Георге, — сказал Санду. — Все время полиция, все время в бегах… Пристройся в каком-нибудь теплом доме, заведи себе кралю. Поживи как люди…

Все посмотрели на Санду. А его обжигала мысль о Дидине.

— Где денег-то взять? — мрачно спросил Нику Шкура. — Вот пошли мы воровать иконы, вместо того чтобы подумать о своей душе. Хозяин взял свою половину, и нет ему дела до нас, разнесчастных. А полиция вот-вот накроет!

— Деньги! Деньги! — набросился на него Флоря. — Если вам нужны деньги, следуйте совету этого размазни Георге! Сделайтесь честными людьми, примитесь за работу!..

Оака грустно рассмеялся:

— Пусть дураки вкалывают! Была бы работа счастьем, она бы беднякам не досталась! Только идиот променяет свободу на жалкие гроши. У каждого своя честь! Вон горемыки, что живут на окраинах! До седьмого пота вкалывают, а что толку?

— Не будет у них палат каменных! Мы против них баре, Флоря! Подумаешь, десяток затрещин, год-два тюрьмы, это же чепуха! Зато сам черт нам не брат…

— А про Бозончу забыл? — прохрипел старик.

Параскив прислушивался. Даже среди этих людей не было спайки. В их словах парню чудились злоба и зависть.

— А ежели, к примеру, бросить воровство, за что же взяться? — спрашивал Санду. — «Знай свое дело, в другие не суйся», — говорил мой отец, он тоже был вором. Пусть дураки бьются и надрываются. Главное, чтоб все было шито-крыто и не переводились набитые кошельки. Хватай то, что