Яма - Эуджен Барбу

— Везет нам с тобой, Параскив, как утопленникам!..

Парень шел рядом, поглядывая, не видит ли кто, что они тащат узел.

Над пустошью висел кривой серп луны, холодный и бесстрастный. Под тонкими фуфайками кожа от холода покрылась у них мурашками. Старик вздохнул:

— Как накатит окаянная зима, так и лезут мне бесы в душу. Хоть бросай ремесло.

— Как это бросай?

— Да так. Жить бы по-людски, под крышей. Надоело мыкаться, хватит с меня.

Он остановился и положил одеяла на землю.

— Понеси один…

Они загляделись на звезды, рассыпанные в великом множестве по черному небу. С Куцариды доносился собачий лай.

— Слышишь, Параскив? Собаки… И у собак есть свой дом. Где б ни бегали, им есть куда вернуться. А нам?..

Параскив сплюнул, усевшись на мягкий тюк.

— К чему нам дом? И разве у нас его нет? Пансион, да и только! Еда бесплатно, ночлег бесплатно — все задаром, и бьют — денег не берут… Вон там, вверху, за монастырскими стенами, в Вакарешти, нас только и ждут. Для воров там родной дом, — и он загоготал.

Георге грустно присвистнул.

— Да, попадем и туда! Хоть передохнем, не будем голодать и холодать…

— А что, плохо тебе живется?

— Нет, не плохо.

— Не спится? Земля жесткая?

— Спится.

— Так в чем же дело?

Старик промолчал.

— Пошли? — наконец спросил он.

— Пошли.

Они двинулись дальше. На Куцариде было темно и пустынно. Только на Гривице горели фонари. Воры заспешили. До дома Дидины было еще далеко.

Звезды незаметно двигались по небосклону. Через час Большая Медведица была уже прямо перед ними, над Мандравельским переездом. Ее мерцающий хвост навис над низкими домиками. Воры не разговаривали и слышали лишь шум своих шагов по пыльной дороге да шелест ветра в сухом бурьяне. Высохшие стебли, давно сбросившие семена, клонились под ветром, издавая знакомые шорохи.

Сколько у них в жизни было таких ночей? Разве сочтешь?

Воры устали. Параскив бросил узел на землю. Старик вытащил сигарету, размял ее в руках и предложил:

— Хочешь разок затянуться?

Параскив схватил сигарету, попросил огонька и жадно закурил.

— Вот так, — вздохнул он с облегчением. — А то я и забыл, как курят.

Луна стояла высоко и освещала их осунувшиеся лица. Георге посмотрел на небо и выругался:

— Таращишься, стерва, невеста подвенечная, чтоб тебя…

Он был не в духе. Опять хандрил. Чтобы немного отвлечься, встряхнуться, начал расспрашивать Параскива.

— Так говоришь, мать родила тебя в девках?

— Да. Был у нее ухажер, обрюхатил ее и смылся. Что было делать? Пришлось меня нянчить, поить-кормить. Как она, горемычная, маялась! Работящая была женщина, ничего не скажешь. Стирала на богатеев. Я у нее был как розанчик. Всегда чистенький, наглаженный, ел от пуза. Пока не связался с Флорей. Он меня и научил уму-разуму: «Почему так мучится твоя мать?» — «А что мне делать, дяденька?» — «Поработай и ты лапкой, стяни что-нибудь, а то вырастешь — ремесла никакого нет, то-то наплачешься!» Запало это мне в душу. Хватилась матушка, за что ее стали выгонять хозяева, избила меня до полусмерти… Думал, отрежет мне руки. И сам ее стукнул. Так она и не смогла со мной сладить. Померла, сердечная, от чахотки, а я остался с Флорей. С ним и воровал на магале…

— Обучил он тебя?

— Обучил.

Старик словно жвачку жевал.

— Будь она проклята, такая жизнь! Был бы у меня сын, сделал бы я из него честного человека!

— На кой ляд?

— Так. Чтоб он не знал страха, спал спокойно, не дергался.

— А тебе что, страшно?

Георге призадумался. Потер лоб жесткой рукой.

— Нет, не страшно… Эх, сколько я всего повидал… Я все прошел. Что еще меня может напугать? Тут другое… Как тебе сказать… Кошмары замучали.

Параскив внимательно на него посмотрел. Тускло отсвечивали побелевшие волосы старика. Под нижней губой залегла черная тень, придававшая ему мрачный вид. Он был, конечно, слишком стар для их ремесла. С таким напарником трудно работать. Удивительно, как Бозонча еще держит его в шайке.

— Мне бы сейчас другое, — немного погодя заговорил старик. — Устал я, так устал… Мне бы свою халупу, спокойно жить где-нибудь, где меня никто не знает, построить бы голубятню, развести голубей, приваживать туда и чужих и ловить их на клей. Ты знаешь, как приятно пахнет птичий клей?

Он закурил еще цигарку. Глубоко затянулся едким дымом дешевого табака и продолжал, не глядя на Параскива:

— Скликать их по вечерам: «Гули-гули-гуленьки, идите к папе, гули-гули» — и кормить зерном с ладони, а затем гонять всю стаю. Слышать ночью, как они шебуршатся и воркуют. Когда я был маленьким, убил одного из рогатки. Выстрелил, он и свалился к моим ногам. У него была белая блестящая шейка с нежным пушком и клюв желтый-желтый, как яичный желток. Я ему попал прямо в глаз. А второй глаз был голубой и холодный, как стеклышко. Я почувствовал на руке его горячую кровь, и меня будто обожгло… С той поры как увижу голубей, так и вспоминаю о нем. Все ищу похожего, с такой же белой шелковистой шейкой, с глазами-бусинками, чтоб клевал с моей ладони и чтоб слушал я по ночам его воркованье. Я умею и приманивать их и завлекать на голубятню. Жить бы с этого… Да ремесло не позволяет…

Уже и луна шла к закату. Лила из своей плошки ржавый свет и катилась, катилась…

Георге встал:

— Пошли, путь не близкий.

Параскив растер онемевшие ноги и поднял узел.

— Давай понесу.

Дорогу можно было сократить, пройдя переулками Дудешти. Они миновали фонари и пошли прямиком через пустырь. Старик упрямо продолжал:

— У нас золотое ремесло, право слово, золотое. И все-таки даже оно надоедает. Тебе не приходило в голову, кто научил воровать Флорю, Бозончу, Оаку, Санду, Нику Шкуру? Я! Спроси у них. Они же не мертвые. — Его тусклые глаза оживились. Он вытянул вперед тонкую белую руку: — Сколько она перетаскала! Скольких разорила! Для меня старалась! — И горько сплюнул. — Теперь ученики поносят меня. Что делать! Остарел. Забыли, что я научил их вынимать человека из ботинок так, чтоб он даже не почуял! Ругают, да не гонят. Я им еще нужен. У меня нюх хороший. Если я наведу — дело верное. Но мне уже не везет, устал. Нужно завязать, пока не вышибли… Да и вообще я работаю по старинке. Теперь крадут иначе, не то что в мое время. Молодежь работает тоньше. Мы грабили на большой дороге, это совсем другое дело.