Яма - Эуджен Барбу

Священник хмурился и делал вид, что уходит.

— Вижу, что в этом доме свил себе гнездо дьявол…

Через несколько недель, однако, он получил медные подсвечники. Стере купил серебряное кадило, крест и стол для алтаря. Ну и, как обещал, расшитое золотом облачение — дотронуться страшно, и две посеребренные иконы в дорогих окладах…

Бедняки старались больше всех, несли в храм все, что могли наскрести. Обманывая мужей, женщины припрятывали копейки и покупали — кто купель, кто чашу для мира, кто дорожку, кто еще что-нибудь.

На освящение храма стеклось много народу, пришли даже с соседних окраин. Церковь всех не вместила. Алтарь был украшен иконами, и свечи бросали красный колеблющийся отсвет на стены, расписанные в темные тона. Пахло ладаном и свежей краской, женщины с любопытством глядели на скамьи из резного дерева с ангелочками по краям. Это были места для Стере и еще двух-трех зажиточных прихожан. На спинке каждого такого сиденья была прибита табличка с фамилией владельца.

Трактирщик надел свой лучший костюм. Лина смиренно уселась подле него. Взяли с собой и ребенка.

Слушая батюшку, трактирщик мысленно прикидывал, во что обошлась эта церковь — стоимость балконов, колонн, позолоченных сводов, где порхали нарисованные херувимы.

Священник важно ходил вокруг алтаря — рост ему не помеха! Держа в руках священное писание, он красивым, густым басом, от которого гудели своды, читал Евангелие от Матфея. В заключение рассказал притчу о сеятеле, пожурил паству за содеянные грехи и пригласил к помазанию миром. Прихожане по очереди подходили к нему, освященной маленькой палочкой он делал на лбу у каждого мазок благовонным маслом, благословляя их, и они, просветленные, шли домой.

Но люди остаются людьми. Спустя какое-то время церковь по воскресеньям стали посещать только старики и женщины.

На страстную неделю приходили к плащанице старухи: Аглая, Мица, Тинка, Ликсандра, Маргиола — всех не упомнишь.

В черных одеждах, как на похороны, в косынках до бровей и со свечой в руке, старухи семенили в церковь, торопливо зыркая по сторонам; они несли поминания, куда были вписаны имена почивших родных, друзей и недругов. С утра не держали во рту маковой росинки — готовились к исповеди и причастию.

По всей округе разносилось благоухание сирени и акации, все дышало весной, и на душе у них было легко и радостно.

Старухи с трудом подымались по каменным ступенькам и заходили в церковь. Им помогали женщины помоложе или дети. Внутри было прохладно, пахло ладаном и цветами. На большом столе перед алтарем лежали букеты голубых и розовых гиацинтов, лиловой сирени и свежие ветки акации. По краям робко выглядывали пучки полевых цветов из ямы — дар бедных прихожанок.

Под высокими сводами гремел хор, позвякивало кадило. Мягкие ковровые дорожки заглушали шаги псаломщика. Он собирал догоревшие свечи и уносил их, сминая воск в кулаке.

Бабы трижды истово крестились, преклоняли колени перед иконами и долго шептали древние молитвы, известные им одним, прикладывались к иконостасу и возвращались в полумрак клироса; старческие слезящиеся глаза их щурились, часто моргали и при свете горящих свечей казались бесцветными.

Бабка Мица сурово наблюдала за своими соседками, смиренно внимавшими голосу священника.

Бабка Кирица, маленькая, плоская, как доска, и совершенно беззубая, мысленно осуждала молодых женщин, спешащих покинуть церковь.

На холодных стенах дрожали отблески свечей, поставленных за упокой души умерших. Сверху глядели святые в зеленых одеждах, похожих на плащи с капюшонами. Старухи не могли оторвать глаз от огненных мечей архангелов. Церковное пение, бормотание молящихся, запах ладана и аромат весны — от всего этого кружилась голова. Слова молитв сливались в невнятный рокот. На бабку Тинку напала неудержимая сонливость. Чувствуя, что засыпает, она поднялась с колен, опираясь на полированный барьер клироса, и, крестясь, положила три земных поклона. В широко раскрытые церковные двери проникал солнечный свет. В его сверкающих лучах танцевали пылинки и видны были лица входящих. Все новые и новые букеты цветов появлялись перед изображением Спасителя. Молодые и старые, большие и малые, грешники и чистые сердцем — все собирались в это предвечернее время в церкви. Люди целовали иконы, лежащие на столе, усыпанном цветами, и проходили под плащаницей к величественному распятию.

Старухи целовали гвозди, вбитые в ноги Иисуса, и выписанные маслом капли крови, сочащиеся из ран.

— Господи, прости меня, грешную, и продли мои дни, — молилась старая Аглая.

Трижды обойдя вокруг стола, на котором лежали иконы, подходили к священнику. Тот ждал их. Они целовали его белую, приятно пахнущую руку и возвращались, унося с собой по букетику гиацинтов.

Бабке Ликсандре нравилась сирень. Крестясь и кланяясь, она брала целую охапку душистых веток.

К вечеру церковь обычно пустела. Изредка заходила какая-нибудь женщина с ребенком на руках и, торопливо крестясь, целовала распятие.

Бабка Кирица недовольно ворчала:

— Гляди, Тинка, кто приходит так поздно?

— Т-с-с! Чтоб не услышал нас батюшка!

— Греховодница…

— Да замолчи, сестрица, мы же в церкви.

Старухи ждали, когда придет их черед исповедаться и причаститься. Исповедовались последними: грехов у них было много. Батюшка по очереди вызывал их в исповедальню, рядом с алтарем. Прочитав несколько страниц из священной книги с медными застежками, он садился на низенький стульчик.

Бабка Маргиола, вдова Миалы, не поднимала глаз. Она стояла на коленях, прижавшись сморщенным лицом к дорогому облачению священника.

— Ну, говори… — торопил ее батюшка. — Постилась?

— Да, батюшка. Соблюдала все строгие посты: рождественский, великий, святых апостолов, успенский, по средам и пятницам, в канун крещения, усекновения главы Иоанна Крестителя…

— А в день вознесения господня?

— Конечно. Крошки в рот не взяла.

— Так.

— И не строгие соблюдаю: благовещения, петровский…

— А хартии?

— И хартии, на святого Сильвестра, на святого Алипия, на святых Анисию и Федору…

— Рыбное ешь?

— Редко, ваше преподобие…

— Ешь почаще, рыбная пища чистая и угодная богу. Потому ее так много. Приходи на благовещение и преображение, отпущу тебе грехи.

— Приду, батюшка…

Батюшка снова читал по книге и снова спрашивал:

— Обычаи не забываешь?

— Что вы, батюшка! Справляю все праздники: масленицу, святую троицу, вознесение, введение во храм пресвятой богородицы, день святого Николая, святого Димитрия, не говоря уж о рождестве и пасхе…

— В воскресенье работаешь, шьешь?

— Даже щепочки с земли не подымаю.

— Черта поминаешь?

— Ох, бывает!

— Чтоб больше не поминала? Отбивай по двадцать поклонов каждую среду и пятницу…

— Слушаюсь, батюшка.

Священник переводил дыхание.

— А имя господа всуе поминаешь?

— Да как это можно? У меня пять икон: одна про потоп, одна без серебряного оклада — святых Димитрия, Кира и Иоанна, одна с раем и адом, одна со святым Ильей и одна с поверженным Вельзевулом, господи, спаси и помилуй!

— Не произноси имени нечистого