Яма - Эуджен Барбу

Он подошел к Стамате и спросил:

— Ну, и это все?

Тот улыбнулся:

— Как все? Иди домой. Хотя нет, не домой, есть у тебя родственники поближе к городу?

— Есть. Двоюродная сестра, шурин…

— Проведи у них хоть несколько ночей. Тебя будут искать. Не попадайся им. Пусть сами водят трамваи! Нас, видно, потащат в полицейский участок, но с нами не так-то легко сладить…

Кристаке Куцу, теребя усы, спросил:

— Значит, нас мобилизуют, как солдат?

— Так было и на железной дороге…

— Хорошо, тогда попрячемся…

Одно только беспокоило Кристаке. За всю свою жизнь он и дня не сидел без работы. Не мог оставаться без дела и теперь. Лодырем никогда не был. А нынче — на тебе! — сиди сложа руки.

— Если понадоблюсь, посылайте за мной, — сказал он.

— Позовем, не беспокойся. Деньги у тебя есть?

— Маловато…

— Счастье еще, что твоя жена на работе, продержитесь как-нибудь, а вот моя вторую неделю в больнице…

— Что же ты будешь делать?

— За меня не беспокойся, я не остановлюсь, пока не выбью из них душу. Комитет не выйдет из депо…

Кристаке пожал ему руку и, проходя в ворота, услышал ржание в конюшне. И лошади маялись без дела.

Полицейские строились, на тротуарах стояли солдаты с ружьями, приставленными к ноге. Они постукивали каблуками по застывшему тротуару, чтобы согреться. «Тоже несчастный народ!» — подумал Кристаке, ускоряя шаг.

В ту же ночь жандармские патрули нагрянули на бухарестские окраины. Дирекция Трамвайного общества снабдила их списками и адресами рабочих, но солдатам удалось собрать к утру не более двадцати человек, да и те отказались выводить вагоны на линию.

На «Пиротехнике» и табачной фабрике рабочие забастовали на несколько часов. Отряды полицейских прочесывали город.

На следующее утро все газеты опубликовали полную угроз речь главы правительства. В ней содержался призыв к студенчеству и учителям, чтобы те помогли обеспечить работу транспорта. Рабочие направили своих представителей в университет. Там согласились поддержать забастовку трамвайщиков. Несмотря на аресты, властям так и не удалось найти людей, с помощью которых можно было бы сорвать забастовку.

Город походил на взбудораженный муравейник. Магазины закрылись рано, и обыватели распространяли самые невероятные слухи. Войска заняли депо на улице Штефана Великого, и, несмотря на упорное сопротивление комитетчиков, несколько трамваев вышло на линию. Но на следующий день не вышел ни один…

Приближалось рождество, и работницы табачной фабрики отправились на Каля Викторией с плакатами. Они требовали хлеба и денег для бастующих.

Было туманное утро. Около трехсот женщин, закутанных в платки, двигались по мостовой, выкрикивая лозунги в толпу, стоящую по обочинам. Впереди, тяжело ступая, шли беременные. Прохожие останавливались, глядели на шагающих женщин, читали призывы на отсыревших плакатах.

Демонстрация прошла бы совершенно мирно, если бы в конце Каля Викторией женщины не встретили коляску, в которой сидели две парочки. Экипаж подъехал вплотную к первым рядам табачниц. Компания смеялась, распевала какую-то веселую песенку.

Одна из беременных встала перед лошадьми; кучер, молодой парень, хотел объехать демонстрантов, но женщины зашумели:

— Вон из коляски! Они тут гуляют, а мы дохнем с голоду!

— Верно, пусть вылезут и идут с нами!

Гуляки испуганно вглядывались в процессию доведенных до отчаяния табачниц.

— Дамочки, — произнес один из кавалеров, — что мы вам такого сделали?

— Мать твоя дамочка! — закричала старуха. — А мы табачницы. Вот что! Слезайте и несите плакаты! Наши мужья бастуют, и нам жрать нечего!

— Вытряхивайтесь, барыньки!

Из коляски высунула голову женщина.

— Сейчас позову полицию! — пропищала она.

— Поглядите-ка на эту цыпочку! — схватила ее за рукав смуглая табачница с гладко зачесанными волосами. — Со сколькими переспишь за ночь?

— Постовой! Полиция! — завопила вторая барынька. Кавалеры хотели помочь своим спутницам, но крепкие кулаки табачниц отбросили их на мягкие сиденья.

— Вы нам не нужны, убирайтесь отсюда! А эти шлюхи останутся! Пусть идут с нами!

Побледневших женщин с растрепанными волосами и сбившимися шляпками вытащили из коляски, и они испуганно глядели на разъяренных работниц.

— Помогите! — успела крикнуть одна из них.

— Молчать! — накинулась на нее старуха. — Сейчас задеру тебе юбку.

Волей-неволей барыньки втиснулись в ряды демонстрантов. Шествие остановилось только на вершине холма, где все и разошлись. С Дымбовицы дул холодный ветер.

Не выдержал Кристаке. Вот уже два дня, как он вернулся домой. Пусть его найдут, даже отправят водить вагон. Не убьют же его, в самом деле! Прошло тринадцать дней, а комитет так и не сообщал, что можно приступать к работе.

Легко сказать, сидите спокойно по домам, а как тут усидишь, когда проходят мимо бабы с ведрами и кистями и видят тебя у ворот, словно ты из богадельни!

— Доброе утро, господин Кристаке, что слышно о трамваях?

Он угрюмо молчал.

— Мы себе все пятки поотбивали, таскаясь пешком!

— Ничего, походите, довольно я вас повозил…

— Вот бы тебя в нашу шкуру!

— А почему вы не пойдете к властям и не взгреете их? Мы не виноваты, мы требуем только положенного…

Стере тоже разволновался:

— Разве это патриоты? Как можно заставлять народ ходить пешком?

Ему-то что! Соседи передавали его слова Кристаке.

— Говорить он умеет! А что бы он делал, если б ему на хлеб не хватало?

На второй день рождества Стамате послал Кристаке весточку, чтоб тот приходил в депо — забастовка кончилась и будут удовлетворены все требования рабочих. Кристаке чуть не запрыгал от радости. Умиротворенный, он мягко корил жену:

— Видишь, ты говорила, чтоб мы не рыпались, а наша взяла!

Откуда ему было знать, что его ждет? Он надел пальто, сдвинул шапку набекрень и оставил Тинкуцу с детишками. Выйдя на Тарапаны, огляделся. Мертвая тишина — людей словно ветром сдуло. «Вот на что мы способны, если рассердимся!» — сказал себе Кристаке. Чуть дальше, где обычно поворачивала конка, он повстречался с трамвайщиками. Они шли группами. Кристаке устал от долгой ходьбы. Каждый встречный здоровался:

— Доброе утро, Кристаке, ты слышал?

— Слышал.

— В три часа выходим на линию, кончилась забастовка! А вечером нам выдадут деньги.

Таково распоряжение: трамваям не выходить до трех часов, чтоб все рабочие успели узнать о конце забастовки. На широкий двор, где скопились вагоны, трудно было пробиться. Войска стояли в ряд, ружье к ружью. Рабочие сидели на тротуарах, глядя через головы жандармов, чтоб увидеть своих делегатов. А они все не показывались. Из уст в уста передавалась молва:

— Их арестовали!

— Не хотят считаться с рабочим комитетом…

— Нас арестуют в депо и посадят на казарменное положение…

Холод, мороз. Руки стыли даже в карманах. Снова стоять, ждать, смотреть, как с деревьев падает снег. Разыскали шпалы и запалили костры. С окраин прибывали